Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

А потом подъезд ответил.

Сверху, с пятого или, быть может, с четвёртого этажа — сразу и не разобрать в этой акустической каше — сорвались шаги. И это были не те шаги, к которым я, к ужасу своему, уже успел привыкнуть. Кто-то пробежал.

Рваный, тяжёлый, с перебоями, грохочущий бег. Я не стал ждать, чтобы увидеть, кто или что рождает этот звук. Инстинкт самосохранения наконец-то проснулся и взвыл.

Я рванулся назад, в спасительное чрево квартиры. Прикрыл дверь чтобы закрыть её сразу при любой опасности.

Шаги остановились. Пауза затянулась. Я стоял, прижавшись к двери, не дыша, и успел тысячу раз проклясть свой язык, свою глупость, тот момент, когда я решил открыть рот. Я сам нарушил хрупкое равновесие и позвал смерть в гости. А потом сверху, приглушённо расстоянием и стенами, но совершенно отчётливо, раздался голос.

— Я ТУТ! Я ЖИВАЯ!

Женский голос. Надтреснутый такой и бесконечно уставший. В нём не было паники — будто вся паника выгорела в ней ещё неделю назад, оставив только голую, упрямую констатацию факта. Будто она заявляла это не мне, и не тем, кто бежал, а всему миру, в качестве оправдания своего существования.

И сразу следом — звук. Резкий, сухой удар металла о металл. Захлопнулась дверь. Там, наверху. Будто выстрел.

В тот же самый миг шаги, которые уже добежали до уровня третьего этажа, и почти настигли меня, вдруг сбились. Грохот прекратился, сменившись шарканьем и возней. Твари, или кто бы там ни был, остановились. Они услышали, что добыча была не внизу, а обозначила себя сверху.

Шаги поменяли направление. Топот возобновился, но теперь он удалялся. Они рванули обратно вверх, но уже медленнее. Мои ноги стали ватными. Ледоруб чуть не выпал из ослабевшей руки. Твари между мной и девушкой сверху.

У меня внутри что-то щёлкнуло. Вчера это значило бы просто «жив». Живой организм. Биологическая единица, сохранившая функции. Но сейчас это было другое слово. Огромное, тяжёлое, забытое слово. Человек...

В смысле, живой человек. Не тень, мелькнувшая в окне. И не призраки прошлого, с которыми я коротаю дни после катастрофы. Даже не заражённый, имитирующий жизнь. Кто-то живой как я, способный говорить, мыслить и отвечать. Она как и я, сидит сейчас за железной дверью и слушает, как смерть скребётся снаружи.

Я был больше не один. Но от осознания этого факта мне стало не легче, а, пожалуй, в стократ тяжелее. Ибо одиночество — это покой, а человек — это всегда ответственность и беда.

Не размышляя, я крикнул в подъезд:

— Я тоже… — голос сорвался с губ сипло, отвык я от долгого общения. — Ты где?

Шаги метнулись вниз, на звук — будто эхо, отражение моего же крика, только тяжелее и ближе к земле. Сверху, почти сразу, снова — чужой голос и хлопок двери.

— Пятый… этаж, — ответила она. — Я… я видела тебя. Ты выбегал во двор. К гаражам.

Вот тебе и «никто не смотрит». Даже когда ты уверен, что город умер, что ты один в этой бетонной ловушке, что никто не замечает твоих движений, твоих ошибок, твоих попыток выжить. Кто‑то видел, как я шёл к гаражам. Кто‑то следил, анализировал и делал выводы.

— Как тебя зовут?! ОДНА ИЛИ ЕСТЬ ЕЩЁ?! — крикнул я, не удержавшись, и сам же вздрогнул от того, как громко это вышло в пустом колодце подъезда.

Шаги сорвались вниз — ближе, громче, тяжелей. Потом резко оборвались. Пауза. Сверху слышно было, как она глотает — будто решает, стоит ли назвать имя первому голосу за две недели одиночества.

— Даша, — выдохнула она. И уже громче, как будто сама себя подталкивает: — Я ОДНА! Я НА ПЯТОМ!

Бег вверх.

ХЛОПОК.

Я услышал, как кто‑то на уровне третьего этажа ударился в дверь. Металл глухо лязгнул, будто по нему били не ладонью, а всем телом. Потом ещё раз. Потом ещё. Звуки слиплись в сплошной гул — в какофонию страха и отчаяния, в которой невозможно разобрать, где человек, а где уже нет.

— МЕНЯ ЗОВУТ АРТЁМ! Я НА ВТОРОМ! — выкрикнул я в ответ, будто ставил метку на карте.

Сверху — короткий всхлип, который она проглотила почти сразу, словно стыдилась звука.

— У меня еда кончается, — сказала Даша, и в этой фразе было больше правды, чем во всём, что я слышал за последние две недели. — Я уже…

Она замолчала, будто выбирала слово, которое не добьёт. Потом всё же выдохнула:

— …я уже на крошках.

Ноги задрожали, но не от страха. Скорее оттого, что мне опять нужно принимать решение. Помочь или закрыться. Шагнуть в неизвестность или забаррикадироваться, переждать, надеяться, что всё как‑нибудь само собой наладится. Но «само собой» не всегда работало и в том, старом мире неважно, что уж говорить об этом. Само собой ничего и никогда не работает.

Если сейчас закроюсь, то через неделю начну разговаривать с мышью. Одиночество стучало в висках и шептало с мерзкой уверенностью, что я сейчас один, и всегда был один. С тех пор как родители погибли. Если закроюсь, из-за меня может умереть человек от голода.

Где‑то между этажами раздавались удары в двери, треск, скрежет, словно кто‑то пробует их на прочность изнутри и таранит всем весом тела. Вся эта возня сверху совсем не обнадёживала. Там заражённые? Скорее всего. И, может быть, даже не один. Точно не один. Несколько шляются по подъезду.

Когда наступила длинная пауза, такая, что даже шум в ушах стих, я снова крикнул вверх:

— Слушай, Даша!

Звук отскочил от стен, разлетелся по этажам, вернулся ко мне ослабленным, будто истощённым этим путешествием. Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил — уже не на крике, а на той грани, где ещё слышно, но не так, чтобы разбудить весь подъезд:

— Я не могу прямо сейчас подняться. В подъезде… — я запнулся, и слова вдруг стали колючими, царапали горло, — я вчера… остановил одного. Их тут много. Здесь сейчас небезопасно.

Тишина.

Потом — едва уловимый вздох сверху, и я почему‑то отчётливо представил, как девушка прижалась к двери — единственной преграде между собой и тем, что ходит снаружи.

— Я слышала, — тихо ответила Даша. — Когда ты возвращался… было…

В тишине