Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Сделал отжимания. Двадцать. На двадцать первом руки затряслись, мышцы загорелись от непривычной нагрузки — от того, что я требовал от них больше, чем они привыкли давать. Сделал ещё пять — просто потому, что упрямство было единственным, что осталось от меня прежнего. Упрямство, воля, желание не сдаваться.

Сел. Выдохнул.

В горле сразу пересохло, а ведь это только начало. Отпил воды маленьким глотком, как будто это лекарство. Потом чутко прислушался. В подъезде было тихо. Ритмичный стук сверху исчез. Даша все поняла. Притихла.

Умница.

Твари тоже угомонились, ну или сделали вид, что угомонились. Тихо совсем не значит, что безопасно. Тихо иногда значит, что они просто ближе, чем ты думаешь.

Пошёл в кладовку. Там лежали инструменты отца: молоток, гвозди, старый ящик, который я не открывал годами. Не потому что не хотел — потому что «потом». Теперь «потом» закончилось. Теперь есть только «сейчас» и «надо».

Открыл ящик — пыль взлетела в воздух, заиграла в лучах света, пробивающегося сквозь щель в занавеске. Внутри — ржавые гвозди, обломки проволоки, куски дерева, забытые детали чего‑то, что когда‑то имело смысл. Я перебирал их, ощупывал, оценивал: что пригодится, что можно использовать, что может стать оружием или защитой.

В голове уже начал складываться корявый план действий — он не был идеальным и безопасным, но хотя бы каким-то. План, который давал мне цель. План, который превращал «я» в «мы».

У отца всё всегда было продумано до мелочей. Если он собирался в горы — брал только то, что гарантированно сработает в экстремальных условиях. Если мастерил что‑то — крепил так, чтобы конструкция выдержала любые нагрузки. В его мире не существовало «авось» и «как‑нибудь».

Всё должно было работать. Всегда.

Я достал трубу — не идеальную, но достаточно ровную. Полтора метра длиной. Приложил к стене, прикинул габариты. В лестничном пролёте с такой можно держать дистанцию, не подпуская противника вплотную. А если придётся обороняться через щель приоткрытой двери — наконечник позволит работать точечно, бить по голове, не рискуя впустить заражённого внутрь.

Но для начала нужен наконечник.

Порылся в ящике и нашёл треугольный напильник — старый, чёрный, без малейших следов ржавчины. На ощупь — злой, будто затаил обиду на весь мир. Трёхгранное остриё тускло блеснуло, поймав свет так, как ловят его ножи.

— Ну, здравствуй, — пробормотал я, взвешивая инструмент в руке. — Будешь у меня… копьём.

Слово «копьё» прозвучало театрально. Я поморщился.

Нет, это не копьё.

Всего лишь труба с приделанной железкой.

Но если эта нелепая конструкция спасёт Дашу — пусть зовётся хоть «сувениром из отдела сантехники». Главное — чтобы работала.

Примерил напильник к трубе. Хвостовик не входил плотно, требовал доработки. Значит, нужно подготовить посадочное место. Достал ножовку, старую изоленту, гвозди. В памяти всплыл голос отца — строгий, без тени снисхождения: «Если делаешь — делай на совесть».

Работал медленно, сосредоточенно. Каждое движение — со смыслом, каждый рез — точен. Старался соблюдать тишину: ни скрежета, ни лязга, ни случайного стука. Только плавные, почти бесшумные манипуляции, будто я не мастерю оружие, а провожу хирургическую операцию — без права на дрожь рук.

Когда закончил, наконечник сидел в трубе плотно. Не идеально, конечно. Но достаточно надёжно — не вылетит от первого же удара. Поднял конструкцию, сделал пару пробных выпадов в воздух. Труба в руках держалась прочно, отдавая тяжестью в плечо и одновременно успокаивая: дистанция — это жизнь.

Теперь — дверь.

Подошёл к входной, внимательно осмотрел ручку, щель, замок. Я уже понял одну простую истину: подъезд — это не улица. На улице у тебя есть пространство, манёвр, шанс уйти в сторону. В подъезде ты зажат между стенами, между этажами, между жизнью и смертью. Всё, что идёт на тебя, идёт прямо — неотвратимо, без вариантов.

Мне нужен способ открыть дверь так, чтобы никто не вырвался внутрь. Чтобы сохранить контроль над пространством, чтобы держать врага на расстоянии.

Верёвка.

Нашёл тонкий шнур. Примерил длину: один конец — на ручку, другой — на что‑то внутри квартиры, чтобы дверь не распахнулась шире заданной щели. Так можно будет держать проход узким, работать наконечником, не позволяя противнику навалиться всей массой.

Закрепил шнур на батарее в коридоре. Проверил натяжение. Открыл дверь на ладонь — шнур держит. Закрыл. Снова открыл — держит.

Идеально.

Сердце стучало в ритме, знакомом по тренировкам в зале перед спаррингом: паника не ощущалась, это была настройка. Тело вспоминает — сейчас будет контакт.

Надел куртку, перчатки, обмотал шею шарфом. Маски не было. Да и маска вряд ли спасла бы от вони, что пропитала подъезд, словно прохладный, гнилостный туман. Побрызгал шарф одеколоном из ванной.

Запах получился странный: хвоя поверх гнили и разложения. Но лучше так, чем дышать полной грудью этой отравой.

Встал у двери. Труба в правой руке, ледоруб под левой — на случай, если всё пойдёт не по плану. Левой рукой взялся за ручку. Медленно потянул. Образовалась щель.

Вонь ударила так, что тело само рванулось назад, а мышцы напряглись в инстинктивном желании закрыть лицо. Я удержал себя, заставил глаза оставаться открытыми.

Внизу, на лестнице, было темнее, чем в квартире. Подъездный свет давно умер, оставив пространство во власти сумерек. Окна в пролётах пропускали серый дневной свет, но он не грел, не оживлял — лишь подчёркивал мертвенность обстановки.

Услышал шорох.

Снизу. Где‑то на первом этаже — или между первым и вторым.

И ещё один звук — скребущий, будто ногти царапают бетон.

Я замер. Дыхание стало коротким, рваным. В висках застучало от адреналина.

Снизу ответили.

Глухо. Рвано. Без системы.

Это уже не человек.

И тут я понял: Даша была права. Кто‑то проснулся. Кто‑то, кто спал, затаился, ждал своего часа — теперь пришёл в движение.

Хорошо, что они не спустились ко мне, когда я заходил с сумкой в квартиру. Не поняли? Не успели? Не услышали? Или просто повезло?

Чуть шире открыл дверь. Шнур натянулся, щель стала шире, но я её контролировал. Выставил трубу наконечником вперёд. Стоял так, будто держал на мушке весь коридор — будто от моего внимания зависела не только моя жизнь, но и жизнь той, кто сейчас сидела на пятом этаже и слушала подъезд, как слушают приговор.

За дверью уже ждали.

В щель ринулась рука. Чёрная, грязная, с длинными, изогнутыми ногтями. Она протиснулась в проход и ткнулась в воздух, словно искала моё лицо.

Я не дал себе