Система пожирает мир - Дима Гуль

Потом они свернули, и купол пропал.

До моста было три километра, а заняло это всё утро.

Колонна из семидесяти человек с носилками, детьми и сумками идёт со скоростью самого медленного. Самыми медленными оказались вторые носилки: на них лежал мужчина со сломанной ногой, и по битому асфальту его приходилось нести так осторожно, что каждые двести шагов менялись руки. Максим то и дело поднимал кулак. Колонна вставала, и в тишине Артём слышал, как дышат семьдесят человек. Потом кулак опускался, и цепочка снова тянулась вперёд, как резинка.

Днём город не казался спящим. Он казался брошенным. На остановке стоял трамвай с распахнутыми дверями, и в салоне, на заднем сиденье, кто-то сидел, откинув голову на стекло. Колонна прошла по другой стороне улицы, быстро, и взрослые, не сговариваясь, шли так, чтобы закрыть детям обзор. На газонах лежали мокрые листья. На пыльной витрине закрытого магазина кто-то написал пальцем: «ЖИВЫЕ ЕСТЬ?» и ниже, другим почерком: «ДА». Артём прошёл мимо и не смог бы сказать, давно ли это написано.

Ветер дул им в спину, вдоль улицы, и нёс запахи вперёд. Артём шёл рядом с Максимом, в голове колонны, и ловил всё, что оставалось сзади: пыль, сырой картон, пот, чужой одеколон, детский шампунь с запахом клубники, табак. У каждого человека в колонне теперь был свой запах, и он мог бы, не оборачиваясь, сказать, кто идёт в третьем ряду. Он этого не просил. Это подарил ему Долгорукий, и подарок вёл себя так же, как всё остальное: сначала казался слабым, потом накрывал.

Между лопаток по-прежнему лежала тёплая рука, мягкая и настойчивая, и звала повернуться. Он шёл и считал шаги. Воля держала легко, но «легко» не значило «даром»: к полудню у него разболелась шея, будто всё это время он нёс на ней что-то тяжёлое.

— Ты чего головой дёргаешь? — спросил Максим, не оборачиваясь.

— Шея.

— Потри.

— Потру, — сказал Артём.

Впереди, метрах в шестидесяти, красно-белое пятно неслось от угла к углу и заглядывало в каждый подъезд. Вид у Тимура был довольный: за двое суток он, кажется, впервые чувствовал, что делает то, что надо.

После последнего поворота улица выпрямилась и стала длинной, с одинаковыми жёлтыми пятиэтажками по обе стороны, с трамвайными путями посередине и с оборванными проводами, которые лежали на асфальте дугами. В левом доме, ровно посередине, чернела арка во двор. Они прошли мимо неё всей головой колонны. Тимур, не сбавляя шага, заглянул в неё и махнул рукой: чисто.

Запах Артём поймал, когда арка осталась позади метров на пятьдесят, а вторые носилки как раз поравнялись с ней. Сквозь всё остальное, сквозь пыль и пот и клубнику, прошла тонкая холодная нитка, чужая и влажная. Воск и железо.

Он знал её. Он знал её лучше, чем хотел бы.

— Макс, — сказал он и остановился. — Арка.

— Что арка?

— Они там. Нас пропустили. Ждали, пока мы пройдём. — Он повернулся и посмотрел назад вдоль колонны, на чёрный рот арки, возле которого в эту секунду проходили носилки. — Долгорукие. Четыре, может, пять.

Максим не спросил, откуда. Он вскинул ружьё, и в ту же секунду сзади закричала женщина.

Артём побежал.

Он не решал бежать, ноги были уже в движении, и именно это его испугало больше всего: они сами выбрали направление. Назад. К крику. Максим что-то заорал ему вслед, но слов Артём не разобрал.

Первые ряды стояли, повернувшись назад, и ничего не понимали. Мужик с рюкзаком, женщина с двумя бутылками в руках, парень с ломом: они просто стояли, и вокруг каждого мерцало слабое, недоумевающее синее. Артём пронёсся мимо них, и они остались позади. А потом навстречу ему пошла волна.

Он видел её, как видят пожар издалека. Страх шёл по колонне от арки к голове, ряд за рядом: сначала крик, потом синяя вспышка, потом люди кидались кто куда. Каждый следующий ряд был ярче предыдущего. К пятому ряду от первого ему показалось, что он бежит против течения реки, и река эта состоит из тёплого, густого, сладкого огня, и каждый шаг приходится вытягивать из неё, как ногу из болота. Тело хотело остановиться. Не к людям и не от людей: просто остановиться и стоять в этом, как у печки в мороз.

Раз, — думал он. Два.

Воля, тринадцать очков, упёрлась и потянула вперёд.

Три. Четыре.

Ему навстречу, по трамвайным путям, бежал мальчик.

Он бежал, пригнув голову, в шапке до бровей, и в руках у него ничего не было. Артём увидел его раньше, чем узнал: вокруг колыхалось столько синего, что ему казалось, он ослепнет, но это маленькое пятно было ярче всего остального. В нём не осталось ничего человеческого, ни мыслей, ни слов: одна чистая густая жажда не умереть. А за ним шла красная полоса. Узкая, плотная, ровная, как выставленное лезвие. Долгорукий бежал в трёх шагах позади, сильно наклонившись вперёд, и длинная рука уже тянулась к шапке.

Мысль пришла сама, готовая, как арифметика: не за ним, а туда, где он будет. Артём ушёл вправо, в сторону от пути, и тело нашло траекторию, которую голова просчитать не успела. Мальчик пролетел мимо него в двух шагах. Долгорукий, который смотрел только на шапку и на синее, не увидел, что слева возникло ещё что-то. Когда Артём вышел на линию, он уже стоял к нему боком, на полусогнутых, и крестовина шла по дуге низко, к колену.

Он ударил в то место, куда опиралась тварь, когда прыгала. Хруст был короткий и мокрый. Долгорукий упал вперёд, на рельсы, длинная рука запуталась в чём-то и дёрнулась, и Артём сам не заметил, как обрушил крестовину ему на затылок. Раз. Два. Три.

Всё. Красное погасло, как лампа.

Мальчик остановился. Он стоял на рельсах, шагах в пяти, и смотрел на Артёма, не моргая. Шапка съехала на один глаз. Рот был приоткрыт, но звука не выходило.

И ниже, едва заметно, поднимаясь над мёртвым телом тонкой мутной нитью:

[Остаточная сущность: обнаружена.]

Артём присел и протянул руки.

Он не знал, зачем. Мальчик сам шагнул вперёд, быстро, как падают, и ткнулся лицом ему в шею. Он был горячий, мокрый, трясущийся, и весь пах клубничным шампунем и страхом. Страхом пахнет кисло и сладко, как подгоревший сахар. Артём стоял на коленях посреди пустых трамвайных путей, держал ребёнка и чувствовал, как у него немеют руки.

Это было не как с Димой