Система пожирает мир - Дима Гуль

на блокпосту. Там он держался на расстоянии. Здесь ему никто не оставил расстояния. Тёплое прижималось к нему всем телом, и тянуло так, как тянет вода в пустыне, как хлеб, как первый вдох после долгого ныряния. Горло сжалось. Рот наполнился слюной. Он слышал, как стучит сердце мальчика, часто, звонко, прямо в его ключицу.

Раз, — сказал он про себя. Два.

Ему хотелось только одного: чтобы кто-нибудь пришёл и забрал.

— Дай, — сказал голос рядом. — Дай его мне.

Это была Ника. Он не слышал, как она подбежала. Она стояла в двух шагах, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, и синее вокруг неё полыхало так, что ему на секунду стало темно, но руки у неё были протянуты и не дрожали. Артём разжал пальцы. Он отдал мальчика, как отдают горячее: быстро, чтобы не обжечься. Ника подхватила его на бок, и ребёнок вцепился в её куртку и уткнулся ей в плечо.

— Мама, — сказал он наконец, тонким севшим голосом. — Где мама?

— Сейчас, — сказала Ника. — Сейчас пойдём.

Она не двинулась с места. Она смотрела мимо Артёма, на мёртвое тело на рельсах: читала строку.

— Иди, — сказал Артём. — Я сейчас.

— Что «сейчас»?

— Это быстро. Потом расскажу.

— Ты обещал рассказывать каждый раз, — сказала Ника.

Но не ушла. Она отступила на три шага, на четыре, не спуская ребёнка с рук, и повернулась к телу боком. Артём не стал думать, что она видит. Нить над мёртвой спиной истончилась почти до волоска. Он положил на неё ладонь.

Холод. Привычный, ненавистный, теперь почти ожидаемый.

Он убрал руку.

Мир изменился, как меняется громкость, если её повернули одним щелчком. Улица, которая только что пахла пылью, потом и мокрой листвой, вдруг развернулась, как плохо сложенная карта. Бетон, масло, табак, жжёная резина. Дешёвые духи Ларисы. Пластмасса детской бутылочки. Кровь: густая, медная, чужая, свежая, и от неё его скрутило так, что он упёрся ладонью в рельс и сглотнул.

— Строк нет, — сказала Ника у него за спиной.

Голос у неё был ровный. Он обернулся. Она стояла там же, с мальчиком на боку, и смотрела не на него, а на мёртвого Долгорукого.

— Минуту назад были. «Долгорукий, ранг F, мёртв». А теперь пусто. Как у Чуткого. — Она перевела взгляд на Артёма. — Ты опять.

— Да.

— Я просила не говорить, что у тебя в строке. Про это можно.

— Нюх, — сказал Артём. Говорить было трудно, губы были чужие. — Стал сильнее. Раньше я понимал, кто где идёт. Теперь чувствую кровь. Далеко.

— Ещё что?

— Хочется бежать за тем, кто убегает. — Он сказал это и сам услышал, как оно звучит. — Это тоже сильнее.

Ника кивнула. Записать ей было нечем: руки заняты ребёнком. Она повторила про себя, беззвучно, одними губами: «нюх, преследование», и в её лице не было ужаса, не было даже удивления. Была сосредоточенность человека, который собирается всё это запомнить.

— Пойдём, — сказала она.

Они пошли к арке.

Она оказалась ближе, чем ему казалось: шагов тридцать. У стены, прямо на асфальте, лежали носилки с мужчиной со сломанной ногой, опрокинутые набок, и сам он сидел рядом, держась за голову. Лариса стояла на коленях, раскинув руки, и когда увидела Нику с мальчиком, закричала, коротко, как зверь. Она выхватила ребёнка и прижала так, что он заплакал. Ника отступила на шаг и опустила пустые руки.

Дальше всё было закончено, а Артём шёл сквозь последствия.

Один Долгорукий лежал у стены, и над ним стоял Максим, брезгливо опустив ствол: убил с шести шагов, одним выстрелом, по-деловому. Второго, как выяснилось, забили двое мужчин с монтировками, неумело и долго, и они до сих пор не могли разжать пальцы. Третьего Артём только что видел на рельсах. А четвёртый лежал на спине у первых носилок, раскинув длинные руки, с проломленной головой, и рядом валялась бита, а над ним, согнувшись, с мокрым от пота лицом, стоял Кирилл. Красное в нём ещё горело, как угли, и тут же гасло прямо на глазах.

— Рывок, — сказал он тихо, самому себе. Артём подумал, что Кирилл вообще не заметил, что сказал это вслух. — Господи.

За ним, у носилок, лежал Витя.

Усатый Витя лежал на боку, поперёк пути, с разводным ключом в руке, который он так и не выпустил. Серая куртка на нём была разорвана от плеча до пояса. Вокруг него растекалось тёмное, шире и шире, и Артём почувствовал запах раньше, чем увидел, и почувствовал так, что Воля, тринадцать очков, на секунду просто пропала.

Он остановился. Он стоял, пока не вернул её.

Вера уже была там. Она стояла на коленях, держала обе ладони у Вити на груди, и под ними слабо светилось что-то золотистое, как свет сквозь пальцы. Свет моргнул и погас. Она посмотрела на руки. Потом снова положила их.

— Давай, — сказала она тихо. — Давай, давай.

Ничего не загорелось.

— Не получается, — сказала она. Ни к кому. — У меня только раз в… Я вчера на Сухова потратила. Ещё не восстановилось.

Сухов лежал рядом на носилках, и по лицу у него текли слёзы. Он не вытирал их, потому что не мог дотянуться, а может, не знал.

— Витя, — сказал он. — Витя, слышишь.

— Слышу, — сказал Витя.

Он говорил с трудом. Глаза у него были открыты и смотрели в серое небо, куда-то выше домов.

— Бригадир, — сказал он. — Тут такое дело. — Он помолчал, глотая воздух. — Носилки подхватите кто-нибудь. Он тяжёлый, зараза.

— Витя, — повторил Сухов.

— Не тряси там, — сказал Витя. — На кочках.

Он замолчал. Сначала дышал, потом нет, и последним ушло из него жёлто-серое, ровное, с синей искоркой на дне, так тихо, что Артём не сразу понял, что смотрит на пустое место.

Никто не сказал ни слова.

Тимур стоял у стены, бледный, с ножом в опущенной руке, и смотрел на арку.

— Я заглянул, — сказал он. — Я же заглянул. Там было чисто.

— Они ждали, пока ты уйдёшь, — сказал Максим. Он подошёл и положил ему руку на плечо, тяжело, как кладут мешок. — Не твоя вина.

— Я разведчик.

— Ты разведчик, а не рентген, — сказал Максим. — Хватит.

Тимур кивнул и вытер лицо рукавом. Рыжее вокруг него потускнело и почти погасло.

Они не могли нести Витю. Это поняли все, и никто не сказал. Кирилл с двумя мужиками аккуратно, как если бы он мог проснуться, внёс его в арку и положил на скамейку у подъезда,