Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Я поднялся на один пролёт выше. Ступени здесь были чище. Кровавых мазков меньше. Запах слабее. Я двигался тенью и держал подошвы тихими, чтобы не выдать себя скрипом. Мне нужно было только проверить. Послушать. Убедиться, что над нашими головами не зреет нарыв, готовый прорваться на любой громкий звук.

Площадка третьего этажа встретила меня тишиной. Четыре двери. Четыре загадки. Я поочерёдно прикладывал ухо к холодному металлу и к дермантину, закрывал глаза и превращался в мембрану микрофона. Мне нужен был один признак, скрежет когтей, шорох ткани, влажное дыхание, шарканье по полу. Ничего.

Тишина держалась глухая, ватная, мёртвая. Где-то в глубине бетонной утробы дома щёлкнула труба отопления. Звук вышел мирный, технический, как удар костяшкой пальца по столу.

Этого мне хватило. Риск ради любопытства оставим дуракам. Я не стал дёргать ручки. Не стал стучать. Если они там есть, они спят или затаились. Будить лихо, пока оно тихо, я не собирался. Спустился обратно к своему порогу. И здесь ждала реальность, от которой я старательно отворачивался, пока таскал сахар и колбасу.

У моей двери лежала баррикада из тел. Тётя Зина. Или то, чем она стала. Сосед с первого этажа. Другие соседи, которых я не смог опознать в этой мешанине одежды, волос и тёмных пятен. Тела слиплись, как будто их уложили специально. На деле их так спрессовала узкая площадка и мои личные Фермопилы. Воздух здесь был тяжелее. Смрад стоял устойчивым слоем, он не рассеивался. Вонь лезла в нос даже через шарф, от него слабели ноги.

Я посмотрел на них и понял, что так дальше жить нельзя. Не из уважения к усопшим, а из-за банальной логистики. Завал источал миазмы, от которых кружилась голова. Запахи действуют на психику и напоминает о конечности бытия. А самое главное, здесь должна пройти Даша.

Я представил, как веду, напуганную и слабую девушку, через эту гору трупов. Как она спотыкается о мёртвую руку или скользит по луже. Нет. Этого нельзя допустить. Проход должен быть чистым. Эвакуация требует скорости, а скорость не терпит препятствий. Как бы это ни выглядело отвратительно, мне нужно убрать их. И делать это нужно сейчас.

Тащить тела вниз по лестнице на улицу глупо и опасно. Устраивать кладбище во дворе значит привлекать внимание всего района. Решение было рядом. На межэтажной площадке в полумраке зиял зев мусоросброса. Старый советский бетонный ствол, пронизывающий дом насквозь. Ковш мусоропровода всегда был грязным и засаленным, а сейчас он казался мне вратами в чистилище.

Я надел перчатки, натянув их до запястий. Взял трубу. Прикасаться к телам руками я по-прежнему не мог себя заставить, даже в перчатках. Труба стала моим крюком. Началась работа гробовщика.

Она оказалась тяжелее, чем убивать. В схватке помогают адреналин и ярость. Здесь была тупая физика мёртвого веса. Тело, покинутое жизнью, становится невыносимо тяжёлым. Оно теряет упругость, растекается, цепляется одеждой за любые выступы. Оно не помогает тебе ни одним напряжённым мышечным волокном.

Я поддел трубой тело тёти Зины. Оно податливо сдвинулось. Ткань халата зашуршала о бетон. Я упёрся ногами, чувствуя, как ботинки скользят по грязному полу, и потащил. Голова глухо стукнулась о ступеньку, когда тело перевалилось через край пролёта. Следом потянулись жирные тёмные полосы. Пол быстро покрывался размазанной грязью и липкими следами. Они пахли так, что рот сам наполнялся слюной от рвотного рефлекса.

Я старался не смотреть. И пытался воспринимать это как мешки с цементом, как строительный мусор. Но мозг фиксировал детали. Знакомый халат. Стоптанный тапочек, который никак не хотел спадать с ноги и волочился следом. Пластиковая заколка в волосах, криво торчащая из грязного колтуна.

Лицо повернулось ко мне, когда я волок тело к ковшу. Мёртвые глаза, подёрнутые белёсой плёнкой, смотрели прямо в меня. Рот был открыт, обнажая жёлтые зубы. Черты я узнавал, и меня едва не вывернуло.

Ковш мусоропровода открылся с противным лязгом. Узкий проём принял тело удивительно легко. Мёртвое тело расползалось, подстраивалось под форму, будто оно для этого и создано. Я навалился всем весом, проталкивая груз в чёрную дыру.

Раздался долгий шуршащий звук, потом где-то далеко внизу, в подвале, глухо и тяжело ударило, словно мешок с мокрым песком упал с высоты.

Вернулся за следующим. Работа предстояла грязная и долгая, но она была необходима. Я расчищал дорогу в безопасное будущее, и этот путь не должен был быть вымощен трупами моих соседей.

Узнавание било под дых снова и снова, и этот удар оказывался куда болезненнее, чем усталость мышц. Если бы они оставались безликими чужаками, мне было бы проще. Но память не умеет выключаться по команде.

Грузный обмякший тюк в линялом спортивном костюме оказался Сергеем Петровичем. Бывший полковник в отставке, любитель домино и громкого смеха, от которого дрожали стёкла в подъезде, он ревностно ухаживал за своей «Шеврале». Седовласая женщина с лицом, превращённым в кровавую маску, была тётей Мариной. Та самая, что вела бесконечную войну с коммунальщиками и грозила им прокуратурой. Я помнил их голоса. Помнил их привычки. Помнил, как они стояли у почтовых ящиков и спорили о ценах на гречку. Теперь их жизнь лежала на бетоне бесформенной грудой и молчала.

Я запретил себе сентиментальность. Жалость сейчас была бы преступлением. Я превратился в Харона, только вместо Стикса у меня был зев мусоропровода.

Остановливаться и делать перекуры было нельзя. Остановка означала бы рефлексию, а от неё и до безумия недалеко. Я делал то, что нужно. Необходимость диктовала суровая гигиена апокалипсиса.

Я подтаскивал их к ковшу одного за другим. Работа была тяжёлой, грязной, физиологичной. Из у некоторых ран сочилась тёмная жидкость, и она оставляла на бетоне новые полосы, жирные и пахучие. Я сбрасывал тела в чёрную дыру мусоросброса, и процесс напоминал кормление ненасытного чудовища. Дом проглатывал своих бывших жильцов с глухим утробным звуком.

Шурх. Удар о стенки шахты. Глухой тяжёлый шлепок где-то в недрах подвала. Тишина. Дом даже не поперхнулся. Он принимал эту жертву равнодушно, как какой-нибудь языческий идол.

Когда предпоследний исчез в бездне, я привалился спиной к стене и тыльной стороной рукава отёр лоб. Ткань мгновенно стала мокрой. Я взмок, хотя в подъезде так-то было прохладно.

Остался последний, но сил почти не было. Мне нужен был перерыв.

Я подумал о