Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Здесь царила могильная прохлада. Если в коридоре воздух был спёрт, тяжёл и неподвижен, то здесь, среди кафеля и холодных эмалированных поверхностей, сохранился остаточный холод — тот самый, что свойствен помещениям, где жизнь замерла, остановилась, но ещё не начала разлагаться окончательно.

Место утренних завтраков и ночных исповедей, место привычного домашнего шума, а теперь здесь безраздельно хозяйничали мёртвая тишина и серый налёт запустения.

Моя рука, помимо воли, потянулась к выключателю. Рефлекс цивилизованного человека, въевшийся в подкорку, сработал безотказно. Палец вдавил клавишу. Под потолком, в мутном, засиженном мухами стеклянном плафоне, жалобно бзыкнула лампочка и, мигнув, загорелась. Свет этот был тусклым, желтушным, умирающим. Он едва разгонял тьму по углам, отбрасывал длинные, дрожащие тени от табуретов и стола, но этого хватило, чтобы кухня обрела пугающую реальность, проступив из небытия со всеми своими острыми углами и предметами.

Я огляделся с жадностью сыщика. На кухонном столе, покрытом дешёвой клеёнкой с весёленьким, неуместным цветочным узором, лежал ровный слой серой пыли. И на этой пыли, словно письмена, отпечатались следы кошачьих лап — чёткие, уверенные, хозяйские. Кот жил здесь полновластным владыкой. Он расхаживал по столу, как по своей территории, инспектируя владения. Следы вели к навесным шкафам, кружили замысловатыми петлями у холодильника, уходили к раковине и возвращались обратно. Он искал пропитание. И выживал с той же звериной серьёзностью и упорством, что и я сам.

Эта ничтожная деталь успокоила меня сильнее, чем любая тишина. Упитанный кот — верный признак наличия ресурсов. Кот не толстеет, питаясь святым духом и воздухом. Он нагуливает жир на чьих-то запасах и на собственной наглости.

Я приблизился к белому, громадному саркофагу холодильника. Старый, пузатый «ЗИЛ» с округлой ручкой, агрегат с характером, который раньше, должно быть, гудел на всю квартиру, сотрясая пол, а сейчас молчал, как мертвец. Я ухватился за ручку и потянул, преодолевая чмокающее сопротивление магнитной резинки.

Дверца поддалась неохотно, с тяжёлым вздохом. Из недр агрегата пахнуло кислым, тяжёлым духом испорченной еды, прокисшего супа. Запах был противный, резкий, но он не бил по мозгу тем особым, сладким смрадом смерти. На полках царило унылое запустение. Овощи в нижнем пластиковом ящике превратились в склизкую, неопрятную массу, напоминающую болотную тину. Помидоры стекли бурой, зловонной лужицей. Огурцы сморщились, скукожились, как древние мумии. Где-то между ними виднелся кусок плесени, пушистый и девственно белый, будто кто-то ради эксперимента вырастил в ящике маленькое, ядовитое облако. Я даже не стал марать руки, копаясь в этой гнили.

Яйца. Целый десяток в картонной ячейке. Я взял одно, осторожно, как драгоценность, поднёс к тусклому свету лампы и покачал. Вроде целое, скорлупа без трещин. Внутри ничего не хлюпало, вес ощущался плотным. Это был чистый белок. Это была энергия, жизнь, заключённая в хрупкую известковую оболочку. Я бережно вернул яйцо на место и забрал весь десяток.

На средней полке лежал пакет с чем-то мягким, уже бесформенно потекшим. Зато у самой задней стенки, в холодной тени, обнаружился клад — кусок сырокопчёной колбасы в полиэтилене. Твёрдый, как дубинка пэпээсника. Такой переживёт и нас, и этот дом, и, пожалуй, саму эпоху. Я схватил его, чувствуя, как в пустом желудке мгновенно просыпается и начинает ворочаться первобытный голод.

В морозилке было пусто. Видимо, припасы моего соседа не интересовали.

Зато навесные шкафы оказались настоящей пещерой Али-Бабы.

Я распахивал дверцы одну за другой, и с каждой новой находкой во мне крепло странное, горькое чувство торжества пополам с отчаянием. Банка гречки — сухое золото. Рис, заботливо пересыпанный рачительным хозяином, ныне гниющим на лестничной клетке, в пятилитровую пластиковую бутыль из-под воды. Пачки макарон. «Рожки», «перья», «спиральки». Сахар-рафинад. Каменная соль. Специи в разноцветных пакетиках. Трёхлитровая банка домашних солений — огурцы плавали в мутном рассоле, крышка закатана.

Я стоял над этими сокровищами, до белизны в костяшках сжимая в руке килограммовый пакет сахара, и чувствовал, как холодная, расчётливая злость выдавливает из меня последние остатки сентиментальности. Ещё неделю назад я мог зайти в любой супермаркет, небрежно бросить этот сахар в тележку и забыть о нём через минуту.

Сейчас же я держал в руках белый песок, который стал дороже песка золотого. Сахар даёт быструю глюкозу. Глюкоза кормит измождённый мозг. Мозг держит меня живым, позволяя не совершать ошибок. Без ясного рассудка я превращусь в ещё одну шаркающую тень на лестнице.

Соблазн сгрести всё подчистую был велик, почти непреодолим. Внутренний хомяк, жадный и перепуганный, визжал и требовал набить карманы, заполнить все ёмкости, унести, спрятать, зарыть в нору.

Я начал с самого необходимого. Унесу, сколько смогу. Дверь открыта, вернусь сюда в любой момент. А сейчас работаю, пока есть силы. Пару пакетов крупы. Сахар. Соль. Ту самую колбасу-дубинку. Я снял с крючка хозяйственную сумку, плотную, матерчатую, с цинично неуместной надписью «С Новым Годом!», и начал методично укладывать добычу. Пакеты шуршали, как мне казалось, оглушительно громко. Я ловил каждый шорох, каждый хруст и замирал на секунду, вслушиваясь в тишину, ожидая, не ответит ли мне проклятый дом, не придёт ли кто на звук мародёрства.

Сумка быстро налилась, отяжелела. Стало очевидным, что за один раз я всё это не унесу.

Я сделал первую ходку, просочился в щель между мертвых тел, оставил груз в прихожей, отдышался. Сердце колотилось ровно, без перебоев. Организм уже начал втягиваться в рваный ритм выживания, когда действуешь взрывными рывками и подолгу слушаешь тишину.

Вернувшись на кухню соседа, я провёл ревизию второй очереди. На глаза попался початый «Армянский» коньяк и блок сигарет «Ява» на подоконнике. Я смёл всё это в сумку без раздумий. Не ради пьянства. Деньги превратились в бумагу. Спирт и табак станут валютой. Если не валютой, то анестезией. Иногда, чтобы не сойти с ума от звуков за стеной, нужно выключить голову хотя бы на пару часов.

Во вторую ходку сумка показалась тяжелее. Я дошёл до своей двери, протиснулся, сгрузил добычу и на секунду позволил себе облегчение.

В подъезде дышалось легче. Я либо принюхался, либо сама атмосфера безнадёжности чуть отступила перед фактом успешного мародёрства. Мы адаптируемся. Человек пугающе гибок. Брось его в пекло, и через неделю он начнёт бурчать, что уголь сыроват.

С этой квартирой было покончено. Я не пошёл вглубь комнат. Не стал ворошить бельё в поисках