Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Тётя Зина...

Как жестоко тасуется колода судьбы. Из всех возможных монстров, из всех тысяч безымянных упырей, наводнивших обречённый город, к моему порогу пришла именно она. Та, кого я знал с пелёнок. Та, чьего рыжего кота я когда-то снимал с высокого тополя, ругаясь и смеясь одновременно, пока перепуганное животное в кровь царапало мне руки и орало на весь двор. Почему она не осталась закрытой в квартире? Почему я должен это сделать?

Секундное замешательство стоило дорого. Давление на дверь многократно усилилось. Щель дрогнула, петли жалобно взвизгнули, грозя поддаться и расшириться. В проёме показалось лицо. Обвисшая, серая кожа, пустой, бессмысленный взор, направленный в никуда, подёрнутый мутной пеленой катаракты, и рот, открытый в вечном, неутолимом голоде. Я не видел деталей, да и не хотел их видеть. Слышал только затихающий, сиротливый звон ключей на холодном бетонном полу и чувствовал, как удушливый запах становится ближе, потому что то, что было тётей Зиной тянулось ко мне.

Реальность пошатнулась, пошла трещинами. Тёти Зины тоже больше не было. Там, в полумраке, стояла пустая оболочка, карикатура на человека, движущаяся лишь на запах живой крови.

— Простите, Зинаида Михайловна, — прошептал я одними губами, чувствуя, как к горлу подступает горький, едкий ком слёз и желчи. — Простите меня. Вы бы не хотели себе такое посмертие. Простите...

Я загнал жалость в самый дальний и тёмный угол души, запер её там на тяжёлый засов и снова, усилием воли, превратился в бездушную машину смерти.

Моя рука рванулась вперёд. Стальной наконечник вошёл в темноту проёма, туда, откуда доносилось сиплое, клокочущее дыхание. Удар. Ещё удар. Жало находило кость, с хрустом проходило её, проваливалось в мокрую, вязкую пустоту, и каждый раз отдача возвращалась мне в ладонь мерзкой, липкой дрожью. Я бил, чтобы прекратить этот звон. Чтобы наступила благословенная тишина. Чтобы этот кошмар наконец закончился.

Ключи звякнули в последний раз — жалобно, тонко — и затихли навсегда.

Рвотный позыв подкатил к горлу тугим, горячим комом. Желудок, возмущённый смрадом этой интимной бойни, требовал немедленного очищения. Я сцепил челюсти до боли в висках и чудовищным усилием диафрагмы задавил спазм обратно. Я делал это не из ложного мужества и уж точно не ради уязвлённой гордости. Мною руководила лишь циничная практика выживания.

Пол под ногами превратился в скользкий, омерзительный каток из сукровицы, слизи и грязи. Позволить себе рвоту означало потерять драгоценные секунды, сбить ритм дыхания и, что хуже всего, утратить равновесие. А упасть здесь, сейчас, означало умереть мучительной смертью. Жестокий закон джунглей, перенесённый в тесную бетонную панельку, не делал скидок ни на сентиментальность, ни на слабость желудка.

Я поднял импровизированный щит выше, перекрывая линию обзора, отгораживаясь от содеянного, и двинулся вперёд. Каждый шаг давался с трудом, словно я брёл по дну болота. Я ступал аккуратно, проверяя рифлёной подошвой надёжность опоры, ибо мокрая дрянь на полу вела себя предательски, как масло. Под ногами мешались тела. Они лежали неопрятными, бесформенными грудами, переплетясь конечностями в последнем уродливом, противоестественном объятии. Чужие штанины цеплялись за мои ноги, мёртвые пальцы, казалось, пытались схватить меня за щиколотки. Ботинки скользили по чему-то мягкому и податливому, отчего душу воротило наизнанку. Где-то внизу, под моим весом, сухо и гадко хрустнуло. Звук ломающегося человеческого хряща прорезал тишину подъезда, как выстрел, и меня всего передёрнуло от отвращения, но я не остановился.

Прикасаться к ним руками или даже ногами лишний раз я брезговал. Для этого существовал мой инструмент. Я использовал трубу с укреплённым жалом, как дворник использует швабру, расчищая путь от осенней листвы. Поддевал торцом трубы чьё-то плечо, отодвигал в сторону безжизненную руку, освобождая себе узкий фарватер для прохода. Тело сдвигалось на пару сантиметров и снова вязло в общей куче.

Расчистив дорогу из мертвых тел, которые больше не были опасностью, я смог полностью выйти на лестничную площадку и обратил тяжёлый, воспалённый взор в сторону соседней квартиры, что располагалась, через короткий, ныне кажущийся бесконечно длинным, коридор.

Я крепче перехватил трубу, ощущая кожей, как шершавый металл холодит вспотевшую от напряжения ладонь. Теперь предстояло совершить то, ради чего я, собственно, и покинул свою нору. Завтрашний день, неумолимый и грозный, диктовал свои жестокие условия. Завтра мне предстояло спускать Дашу с пятого этажа на второй, и эта сложнейшая логистическая задача требовала абсолютной стерильности маршрута. Мне нужна была гарантия того, что в тылу не останется смертельных сюрпризов.

Меньше всего на свете я желал, таща на собственном хребте ослабевшую от голода девушку, получить удар в спину или же влететь во внезапно распахнувшуюся дверь чужой квартиры, из недр которой, роняя ядовитую слюну, вывалится очередной жрун. Рассудком я уже осознал, что способен убивать. Рука выдержит, мышцы не подведут. Однако глухое, тоскливое ощущение в груди твердило иное. Я оставался всё тем же человеком, который лишь сжимает в кулаке заточенную железку и усилием воли заставляет себя переставлять ноги, а вовсе не героем боевика, хладнокровно укладывающим врагов штабелями без помощи оружия. Риск стоил слишком дорого — ценою была жизнь, и не только моя.

Нужно было заглянуть к соседу.

Обитал он рядом, буквально через стенку. Персонаж колоритный, из той породы людей, коих принято именовать душой двора, а вернее сказать — душой местной рюмочной. Водилась за ним пагубная привычка, о которой знал весь подъезд, от мала до велика. Дверь его квартиры почти никогда не запиралась. Вечный хмельной оптимизм, выражавшийся в неизменном, заплетающемся «Да ладно, свои же люди!», всё время вызывал у окружающих лишь глухое раздражение. Соседи косились с осуждением, старушки злобно шипели вслед. В новой же реальности эта безалаберность и упование на «авось» превратилось в смертельную ловушку. Для него самого. Для тех, кто оказался рядом. Для меня же это стало тактической возможностью, мрачным подарком судьбы, который я не имел права игнорировать.

Я вовсе не намеревался устраивать рейд по чужим спальням. Моя задача была узкой, и до цинизма прагматичной. Быстрая разведка и немедленное отступление. Убедиться, что там, за тонкой перегородкой стены, не притаился никто живой или, что куда хуже, уже не совсем живой. Закрыть этот вопрос до рассвета. Если квартира окажется пустой, я сочту это бонусом. Быть может, прихвачу пару пакетов с крупой или завалявшиеся консервы с кухни и уйду восвояси. На сегодня с меня довольно