Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Она могла не услышать мой крик сквозь толщу стен и дверей. Она могла услышать и уже не ответить, потому что за это время что-то произошло. Она могла лежать наверху в холодной квартире и смотреть в потолок остекленевшим взором, а её тело уже не принадлежало ей. Эти мысли пытались сорвать дыхание и заставить меня кричать снова, но я держал их на поводке так же жёстко, как держал щель в двери.

Сверху донёсся чёткий сухой металлический щелчок. Звук пришёл с пятого этажа и прозвучал как знак, который невозможно перепутать ни с чем. Я узнал его сразу — так поворачивается язычок английского замка, когда его касаются живые пальцы.

Этот короткий механический лязг принёс облегчение, граничащее с эйфорией, потому что он означал простое и важное. Где-то там наверху есть живой разум, воля, и что немаловажно, пальцы, способные на мелкую моторику. Эта мысль согрела сильнее глотка воды или тёплого одеяла. Я поймал себя на коротком смешке и тут же проглотил его, потому что лишние звуки стали слишком дороги в этой тишине.

Потом донёсся её голос. Дверное полотно приглушало его, акустика колодца искажала, но голос всё равно оставался отчётливым, женским, человеческим. Вместе с этим звуком я почувствовал, как железный обруч, сжимавший мою грудь последние часы, наконец ослаб и позволил сделать глубокий вдох.

— Артём, у меня всё нормально сейчас. Воды мало, но до утра я дотяну. Скажи, тебя самого не кусали? Их крови на тебе нет?

Она тараторила, захлёбываясь словами, и я слышал в этой тираде не просто заботу о моей безопасности. Там жил животный страх, который держится на жёсткой рациональности и холодном расчёте. Ей не нужны были заверения в вечной дружбе или обещания спасения. Только гарантия, что я не превращусь у неё под дверью в плотоядную проблему, которая начнёт выламывать косяк.

Я усмехнулся и почувствовал уважение к этой девушке, потому что в нашем новом мире паранойя стала добродетелью, а она держалась правильно, не позволяя страху заглушить разум.

— Даша, ранений у меня нет, укусов нет, кожа чистая, голова на месте, и я тоже держусь, — ответил я, стараясь, чтобы голос прозвучал твердо.

— Хорошо.

Я услышал, как наверху снова щёлкнул замок. Ее дверь закрылась. Подъезд вновь погрузился в тишину, и теперь эта тишина мне нравилась, потому что она означала чистоту пролётов. Значит, что сейчас никто не шаркает подошвами по бетону и никто не волочит сломанную конечность. Путь чист.

Память подбросила воспоминание о прошлом разе, когда её крик поднял беснование где-то на третьем или четвёртом этаже, и толпа мертвых ходящих тел смещалась то вверх, то вниз, не зная кого из жертв себе выбрать. Ее или меня. Сейчас было тихо. Я понимал природу этого явления. В запертых квартирах остались они — те, кто не успел выйти на улицу, и те, кто обратился в своих постелях или на кухнях, а теперь стали узниками собственных жилищ. Те, кто не смогли выбраться. Стальные двери, которые мы ставили ради защиты от воров и непрошеных гостей, теперь защищали мир от бывших хозяев. Кто-то бился в дверь, пока не иссяк запас сил, кто-то впал в оцепенение.

Я стоял у своей двери, прижавшись лбом к холодному металлу, и снова слушал. Мне нужно было думать о грядущей ночи, потому что ночь в этих условиях перестала быть временем отдыха. Сейчас этим временем суток безраздельно правили плотоядные демоны. Ночь всегда хуже дня. Тьма сгущается, зрение сдаёт позиции, на сцену выходит слух, он обостряется до предела, а мозг начинает дорисовывать угрозу в каждом скрипе половицы и в каждом гудении ветра в вентиляции. Реальная угроза в темноте удваивает цену ошибки, потому что рука реагирует позже, а расстояния сокращаются до предела.

Мне пришла в голову простая мысль, тяжёлая и неоспоримая, как кирпич.

Вдвоём-то будет легче.

Легче в смысле грубой механики выживания. Социальная единица из двух человек превращается в систему, где части дополняют друг друга. Один может спать, проваливаясь в чёрную яму беспамятства, второй слушает бездну за дверью. Один держит дверь плечом, второй работает трубой или ножом. Один позволяет себе минуту слабости, второй думает за двоих и возвращает контроль в нужный момент.

Второй человек станет нагрузкой. Это лишний рот, лишние литры воды, чужие эмоции и слёзы, которые придётся гасить собственной волей. Это ответственность, от которой не отмахнёшься жестом руки. Но одиночество становится нагрузкой страшнее, потому что оно точит рассудок день за днём и давит так, что рано или поздно начинаешь вести разговоры с кафельной плиткой или тенью на стене.

Я перевёл взгляд на кухню, где, вероятно, всё ещё сидела моя серая гостья — мышь, — и поймал себя на усталости от разговоров с одним грызуном, хотя мышь живая и тёплая и каким-то образом держит меня на плаву. Но грызун остаётся грызуном. Он не ответит на вопрос. И не подаст патроны в решающий момент. Разве может мышь прикрыть спину, если в дверь начнут ломиться бывшие соседи с пустыми глазами и острыми зубами?

Решение созрело и тут же перезрело. Я снова приоткрыл дверь и высунулся в коридор чуть дальше, рискуя головой, потому что голос должен был громко уйти вверх по колодцу лестницы и донести до неё каждое слово.

— Даша, слушай меня внимательно. Ты готова спуститься ко мне сегодня, прямо сейчас или через час? Запасы я к тебе таскать не буду. Нам не нужно ждать завтра, и оставлять тебя голодной. Подъезд чист.

Я сказал это сразу и прямо, рубя с плеча, потому что мне нужно было выставить границу, а не растягивать переговоры на сутки. Колебания, сомнения и долгие разговоры вытягивают энергию быстрее, чем разгрузка вагонов, и я это уже понимал на уровне тела и нервов.

В голове выстроилась логическая цепочка. Поднимать продукты на пятый этаж означает лишние ходки туда и обратно по простреливаемой территории. Это шум и пыхтение под тяжестью мешков. Это риск быть зажатым на лестнице между двумя угрозами. Пятый этаж превращается в ловушку и тупик. Мой второй этаж становится плацдармом с возможностью отступления.

У меня на окнах стоят решётки. Старые советские сварные решётки из толстого прута. Раньше я их ненавидел и чувствовал себя в тюрьме за этим