Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
Если мы останемся на пятом, мы станем консервами на верхней полке, обречёнными на медленное вымирание. Если мы окажемся ближе к выходу, у нас появится шанс выбить окно и уйти в палисадник, а оттуда — куда глаза глядят.
— Даша, скажи мне ответ, и скажи его сейчас.
Тишина снова повисла в пролёте, натянутая, как струна перед разрывом, и я ждал решения, удерживая щель и удерживая дыхание. Мысль, простая и острая, отсекла лишнее: орда прорвёт оборону парадного и хлынет в подъезд, и тогда у нас останется спасительная лазейка в виде окна с решёткой. Это шанс. Призрачный, как утренний туман над рекой, и всё равно шанс.
На пятом этаже этот шанс стремится к нулю, потому что прыжок с такой высоты ломает позвоночник или ноги, а в наших условиях перелом равняется смертному приговору без права на апелляцию. Я видел в воображении верёвку из простыней, штор и старых скатертей, и узлы, завязанные дрожащими руками, даже слышал треск ткани под весом тела и полёт вниз, который заканчивается ударом о землю. Довериться текстилю, когда на кону стоит жизнь?Внутри стало холодно, как в подвале зимой.
Я тряхнул головой и выгнал эти картинки. Сейчас работала сухая логика, а не страх.
В подъезде было непривычно тихо. И Даша молчала. Пауза затягивалась и становилась вязкой. Я понимал, что там наверху идёт мучительная борьба. Она взвешивает безопасность за стальной дверью и моё предложение, а вместе с этим решает, где выше вероятность выжить. В знакомой до трещинки квартире или внизу у незнакомого соседа мужика, который только что учинил расправу на лестнице и теперь стоит под дверью с водопроводной трубой в руках. Она этого не могла видеть, но думаю представляла что-то подобное. Я ждал терпеливо, потому что торопить сейчас означало бы толкнуть её в поспешную глупость, а страх очень плохой советчик, особенно когда речь идёт о жизни и смерти.
Наконец её голос снова прорвался сквозь тишину, словно радиосигнал с тонущего корабля, и в этом голосе звучала решимость, смешанная с дрожью, которую она не могла скрыть.
— Артём, я готова. Ты придёшь за мной или мне спускаться самой?
Я застыл, как изваяние. Вопрос был прост, как выстрел в упор, а ответ на него требовал тактических расчётов, которые я обязан был сделать сейчас. Поймал себя на том, что в стратегических планах упустил эту важную деталь, потому что я предложил ей спуститься так, будто речь идёт о прогулке в булочную за хлебом, а между нами лежала полоса препятствий, где за каждым поворотом могла таиться смерть.
Между нами были бетонные марши, повороты, тёмные углы и десятки дверей, за которыми могла таиться та самая смерть, что ходит на двух ногах. Тишина в любой момент способна взорваться хрипом и скрежетом зубов. Если она пойдёт вниз одна, она останется один на один с неизвестностью, без прикрытия и без поддержки. Если из какой-нибудь квартиры вывалится сосед, я услышу шум, но реакция придёт позже, потому что звук имеет скорость, а смерть иногда успевает за одно движение, за один вдох.
Глава 14
Взять её за руку, провести вниз и закрыть за нами спасительную дверь, казалось простым решением, почти красивым джентельменским жестом, который сам собой просится в голову. Жест из прошлой жизни, где мужчина открывает перед женщиной дверь, подаёт пальто и делает вид, что мир держится на правилах приличия. Эта жизнь сгорела дотла в ярком пламени эпидемии, и вместе с ней привычка играть в благородство ради самого благородства. Как раньше, если и будет когда-нибудь, то ещё очень и очень нескоро.
В новой реальности в голове пульсировал вопрос, циничный и эгоистичный, как голая проводка в стене. Хочу ли я рисковать своей шкурой ради совершенно посторонней дамочки, которую я толком даже не знаю, и которая в лучшем случае станет напарником, а в худшем станет проблемой под моей же крышей.
Мысль не нравилась, но она была честной. Вот только, несвоевременной. Об этом мне надо было бы задуматься намного раньше.
Соседей я знал, но очень поверхностно. Я не стремился к общению, они — тоже. Все эти люди вставали в памяти как тени. Кивки в лифте, дежурные «здрасьте», приглушённые звуки скандалов или праздников за стеной, редкие встречи у почтовых ящиков с одинаковыми лицами, которые торопятся мимо.
Четыре года я культивировал одиночество и превратил квартиру в герметичную капсулу. Доставка еды. Удалённая подработка. Минимум контактов. Я смотрел на мир через стеклопакеты, как рыба из аквариума, и называл это безопасностью, потому что тогда безопасность означала только одно — не подпускать к себе никого близко.
Теперь безопасность приобрела иные пугающие очертания. Она пахла сталью, потом и кровью, а ещё подъездной гнилью, которую не перебьёшь никаким одеколоном. Она держалась на щели двери, на ремнях щита, на хвате трубы и на том, насколько тихо ты умеешь дышать.
О Даше я не знал ровным счётом ничего, и это раздражало сильнее всего. Она появилась в нашем доме недавно, полгода назад, может быть, год назад, и так и осталась в зоне «симпатичная, вежливая, незаметная». Я не знал её профессии, не знал темперамента, не знал привычек, не знал, умеет ли она молчать, когда нужно задержать дыхание, и умеет ли она слушать, когда вокруг тишина становится капканом. В стрессовой ситуации человек либо крошится, либо закаляется до булатного звона, и я не мог угадать, что она за материал.
Её вопросы про укусы и инфекцию всё же давали надежду. Она задавала их не для того, чтобы услышать успокаивающую сказку, а чтобы проверить реальность. Значит, она не витает в облаках и не ждёт спасателей с громкоговорителями. Она видела, читала, анализировала и понимает, что происходит. Это был плюс, и я держался за него, как за гвоздь в доске, когда вода в трюме поднимается.
Ещё один плюс был неприятным, но правдивым. Она боится меня, но это