Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
Я перевёл взгляд на свою дверь, обшитую дермантином, затем опустил глаза на трубу с приваренным напильником и снова вернул взгляд на дверь. Смысл оставался один. Нужно выработать тактику, а тактика это варианты и холодный план, даже если внутри бурлит совесть.
Первый вариант был прямым и тяжёлым. Я иду наверх в полной экипировке, щит на левой руке, копьё в правой, иду максимально осторожно, проверяю каждый пролёт, слушаю каждую площадку, сканирую каждую дверь. Я не устраиваю боёв и не делаю резких движений, потому что тишина помогает мне больше, чем героизм. Добираюсь до пятого этажа, она открывает, я беру её под защиту, и мы спускаемся вдвоём, прикрывая друг друга и держась в общем ритме. Риск в этом варианте огромный, зато контроль остаётся у меня, а контроль сейчас равен дыханию.
Второй вариант был соблазнительно выгодным для моей шкуры. Она спускается сама, а я занимаю позицию у своей двери и превращаюсь в слух, как я уже умею.
Как только её шаги зазвучат на моём этаже, я распахиваю дверь, втягиваю её внутрь, закрываю и баррикадируюсь. Этот вариант экономит силы и минимизирует время, которое я провожу в подъезде, где любая ошибка становится последней. Этот вариант оставляет её одну на пути, и это слово «одну» резало совесть до крови, даже если совесть я называл рациональностью.
Совесть всё же кольнула, как игла. Отправить девушку одну по лестнице, мимо пятен крови, мимо трупов, мимо дверей, за которыми скребутся бывшие люди, означало совершить подлость. Рациональную, обоснованную, понятную, и всё равно это была подлость. Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение, потому что подлость легко объяснить цифрами, а потом с этими цифрами приходится жить в одной голове.
К тому же, если с ней что-то случится по дороге, я потеряю не просто человека. Я потеряю напарника. Я потеряю шанс на микросоциум, который реально увеличивает шансы выжить, и это увеличение ощущается не метафорой, а руками. Мёртвая Даша не подежурит, пока я сплю. Мёртвая Даша не подаст воду, когда у меня начнёт трястись рука. Мёртвая Даша не удержит дверь плечом. Мёртвая Даша станет очередной кучей на лестнице, которую придётся куда-то девать, и от одной этой мысли во рту появился привкус железа. Хотя… Мне уже известно «куда».
Выбор становился предопределённым, и он определялся не благородством, а планом. Инвестиция в будущее, которую я делаю сейчас, чтобы не сдохнуть завтра в полном одиночестве и не поехать крышей.
Я вдохнул и почувствовал, как тяжесть решения ложится на плечи, будто туда положили мешок с цементом.
— Я поднимусь, — прошептал я себе под нос и проверил крепление щита так, чтобы ремни не гуляли на предплечье.
Вслух я сказал другое, потому что мне нужно было подготовить её и дать ей понятный протокол, а не успокаивающий набор слов.
— Даша, слушай внимательно, — мой голос прозвучал уверенно, и я специально убрал из него сомнение. — Поднимусь за тобой. Ты не выходишь, пока не постучу. Сигнал будет простой, три коротких удара подряд. Ты поняла меня сейчас, три коротких удара. Скажи номер квартиры.
Сверху донеслось тихое, осторожное, будто сказанное через щёлку.
— Поняла. Я жду. Квартира шестьдесят девять.
Я поправил перчатки и почувствовал, как кожа скрипит, когда я сжимаю древко самодельного копья. Ну что ж, Артём Сергеевич, пришло время поиграть в рыцаря Ланселота в декорациях постапокалипсиса, где вместо дракона по лестнице ходят бывшие соседи, а вместо сияющих доспехов у тебя кухонная дверца и водопроводная труба. Мысль была смешной, и я позволил ей жить несколько секунд, потому что смех иногда приводит мысли в порядок и разряжает обстановку.
А затем без пауз я шагнул к двери и почувствовал, как адреналин начинает разгонять кровь, вымывая остатки усталости, а вместе с этим приходит привычное желание ускориться.
— Не гони... — сказал я себе негромко и зло.
Ещё до того, как я коснулся ручки, в спину влезла мысль, холодная и липкая, как грязная игла под лопатку. Я ведь ровным счётом ничего не знаю об этой Даше, и я тащу её в свою квартиру, в свою капсулу, которую строил четыре года.
Кто она, эта Даша с пятого этажа. Кем была до того, как мир сошёл с ума. Что у неё в голове. Как поведёт себя психика, когда она окажется запертой в четырёх стенах чужой квартиры наедине с незнакомым мужчиной, у которого труба вместо аргумента, а щит вместо вежливой улыбки.
Человеческая душа потёмки, а женская душа и подавно. В условиях апокалипсиса эта проблема не становится проще, а только острее. Я почувствовал ясность, неприятную, но настоящую.
Мне придётся устанавливать диктатуру сразу, потому что апокалипсис не даст нам времени на «давай познакомимся». Мне придётся ввести кодекс правил, жёсткий, как армейский устав, иначе мы оба ночью не сомкнём глаз, терзаемые взаимной подозрительностью, а подозрительность превращается в ошибку. Демократия умерла вместе со старым миром, а у нас остаётся монархия… Мир, в котором диктатор обязан следить, чтобы его банановая республика не сгорела и не была захвачена врагом.
Я замер у двери и положил ладонь на холодный металл ручки, потому что перед шагом в неизвестность мне нужна была концентрация.
Прислушался. Подъезд молчал. Молчание было гулким и тяжёлым, как в склепе, и от этого хотелось кашлянуть просто чтобы убедиться, что ты ещё живой. Шагов не было. Шарканья не было. Царапанья когтей по штукатурке не было. Я слышал собственную кровь в висках и дозированное дыхание, которое держал на коротком поводке.
Я повернул замок, и язычок скользнул внутрь мягко, потому что я смазал его заранее и не хотел лишнего скрежета, приоткрыл створку и выскользнул на лестничную площадку. Дверь за собой притворил с осторожностью взломщика, боясь, что даже лёгкий щелчок прозвучит здесь как выстрел. Пальцы держали створку до последнего миллиметра, и только потом я отпустил, позволяя ей встать на место без удара.
И вот я снова оказался в зоне боевых действий, которой стал с детства привычный подъезд. Мой импровизированный щит, нелепая дверца от шкафа, закрыл корпус. Труба с трёхгранным жалом лежала в правой руке