Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

— Немного тренировался, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Там и здесь всегда работает одно правило: команда, причина, цена ошибки. Лишнего не болтаю, потому что времени нет... Отвык...

Даша посмотрела на меня внимательнее, словно в моей фразе обнаружила ещё один фрагмент живого человека.

— Я раньше только в лифте тебя видела, мы кивали друг другу и всё. Давай познакомимся заново? — почти спокойно произнесла она. — Меня Дарья звать, но ты можешь ко мне обращаться Даша или Дара. А тебя как?

— Артём, — ответил я.

Имя легло на язык непривычно тяжело. Я редко произносил его вслух в последние недели одиночества. И прозвучало оно чуждо, как ржавый ключ в замке, который давно не смазывали. Но моя гостья словно бы этого и не заметила. Она улыбнулась, и улыбка эта получилась осторожной, прощупывающей почву.

— Артёмчик... — прошептала она.

Это прозвучало как проба — почти ласково, почти невинно, но с явным намёком на сокращение дистанции. Я услышал этот подтекст и отреагировал мгновенно, выставляя границы.

— Хиромчик, — поправил я ровно, без злости, но твёрдо. — Артём. Просто Артём.

Она примирительно подняла ладони, демонстрируя безоружность, и тут же смягчила тон, чтобы не потерять наладившийся контакт.

— Хорошо. Просто Артём. Мне же проще тебя так воспринимать.

Из прихожей донёсся шорох — тихий, но настойчивый скрежет. Я поднял палец к губам. Даша замерла, окаменев. Мы сидели в тишине несколько секунд.

Когда шорох стих, я возобновил разговор, чтобы не дать ей снова провалиться в чёрную яму паники.

— Сколько тебе лет? — спросил я, глядя ей в переносицу.

Она моргнула, сбитая с толку простым вопросом.

— Двадцать, — ответила она. — А тебе?

— Двадцать один.

Она усмехнулась одним уголком губ, и в этом движении мелькнула тень прежней жизни.

— Значит, ты старший. На целый год, — сказала она. — На роль командира подходишь.

Слово «командир» она произнесла с мягкой, почти кокетливой иронией, и я снова уловил эту пробу, эту попытку нащупать роль, в которой ей было бы удобно дышать рядом со мной, оставаясь не просто обузой, но кем-то большим.

— В роли командира у меня одна-единственная обязанность, — ответил я, глядя на её руки. — Сделать так, чтобы завтра утром здесь было два тёплых тела, а не два трупа.

Она кивнула, принимая этот цинизм как проявление заботы. Ломтик колбасы исчез у неё во рту, глоток прошёл легче — еда и разговор собирали её рассыпанную психику обратно в единое целое.

Закончив инвентаризацию, я захлопнул блокнот и отложил ручку. Убрал со стола всё лишнее, чтобы ничто случайно не звякнуло и не покатилось. Банки сдвинул к стене, выровняв их в шеренгу. Даша наблюдала за моими манипуляциями молча, впитывая порядок моих действий.

— Я, честно говоря, думала, что ты меня бросишь, — призналась она, вдруг понизив голос до шёпота. — Там, на лестнице. Когда сверху послышались шаги. Я была уверена...

Я перевёл взгляд с натюрморта из консервов на неё, потом на тёмный провал двери.

— Я поднялся за тобой, — сказал я просто. — Значит, решил, что вдвоём шансов больше. И дальше буду решать также. Дальше выживаем в связке.

Она выдохнула, и впервые с момента знакомства произнесла первое слово без надрыва и истерики:

— Спасибо.

Это было сказано тихо, но весомо, и очень по-человечески. Я принял это как констатацию факта, а не как клятву верности.

Отодвинув табурет, расчистил узкое пространство между столом и стеной. Встал. Ноги сами, по мышечной памяти, нашли нужную стойку — пружинистую, устойчивую. Колени чуть согнулись, вес распределился по центру стопы, плечи опустились, сбрасывая зажимы. Кулаки поднялись к подбородку без лишнего замаха. Тело вспомнило форму быстрее, чем голова успела отдать команду.

Я начал с шагов («челнока»): перенос веса, поворот таза, короткое смещение, уход с линии атаки. Затем джеб — медленно, тягуче, чтобы дать суставам прочувствовать вектор, затем кросс. Снова шаг. Дыхание я держал тонким, поверхностным, выпуская воздух сквозь зубы, чтобы сипение не ушло дальше кухни.

Даша просто сидела и смотрела. В какой-то момент я заметил, что её взгляд перестал быть взглядом перепуганной жертвы. Это был взгляд женщины, оценивающей мужчину в движении, в действии. Я чувствовал, как она задерживает глаза на моих плечах, на работе спины, на жилах предплечий, и как поспешно прячет этот первобытный интерес, словно стыдясь собственной неуместной витальности.

— У тебя... красиво получается, — сказала она тихо, когда я на секунду замер. — Прямо... ух. Впечатляет.

Я выполнил ещё одну связку, остановился и промокнул лоб рукавом майки.

— Красиво — это в кино, — осадил я. — А сейчас эстетика ни к чему. Всё осталось в прошлом мире. Сейчас важно другое.

— Какое другое?

— Чтобы тихо, экономно и точно в цель...

Она поднялась с табурета и подошла ближе. Дистанцию она сократила аккуратно, заходя чуть сбоку, чтобы её приближение не выглядело угрозой или навязчивостью. Я ощутил исходящее от неё тепло ещё до физического контакта, и, к моему неудовольствию, кровь отреагировала на это быстрее разума. Я заставил себя дышать ровно и продолжил имитировать удары ещё минуту, чтобы не позволить мыслям расплыться.

— Я могу тебе плечи размять, — предложила она вдруг, и голос её прозвучал по-деловому. — Ты завтра руку поднимешь — она тебе спасибо не скажет, забьётся. А у тебя, как ты говоришь, работа. И… точно в цель надо.

Она произнесла слово «работа» с уважением, признавая мой статус. Я уловил в этом предложении смесь благодарности и желания быть полезной именно так, как умеет женщина. Её пальцы сложились в характерный жест человека, привыкшего касаться других людей уверенно и без стеснения.

Я остановился, опустил руки и посмотрел на неё. В глазах её читалась немая просьба, завёрнутая в обёртку практической пользы.

— Две минуты, — разрешил я сухо.

— Слушаюсь, Артём, — ответила она, и на губах её мелькнула живая и тёплая усмешка.

Её ладони легли мне на трапеции. Пальцы начали разминать мышцы уверенно, глубоко, без лишней суеты. Окаменевшая плоть под её руками благодарно отозвалась, податливо размягчаясь, и я поймал себя на том, что дышать стало легче. Вместе с физическим облегчением в голову полезли непрошеные ощущения: тепло живого человека рядом, запах женских волос, забытое ощущение тактильного контакта. Я давно жил без этого, в стерильной пустоте одиночества, и