Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

— Ты весь как натянутая струна, — прошептала она мне в затылок. — Даже стоишь так, будто каждую секунду ждёшь удара в спину.

Я промолчал.

— Ты на меня смотришь как на задачу в учебнике, — добавила она с ноткой грусти. — Я поняла, я тоже задача, которую надо решить. Только я ещё и девочка. Слабенькая, паникерша, но живая.

Она произнесла это с такой интонацией, чтобы задеть что-то внутри меня, вызвать резонанс. Я услышал этот призыв, но ответил ровно, не оборачиваясь:

— Здесь у нас сейчас нет мальчиков и девочек. Мальчики и девочки ходили в детский садик, там их и съели воспитатели. Если выжить хотим, нужно быть напарниками. А напарник должен держать себя в руках.

Её пальцы на секунду замерли, словно она обдумывала мои слова, а затем снова продолжили движение, уже мягче, без нажима.

— Поняла, — сказала она смиренно. — Напарник так напарник. Принято.

Она отступила шаг назад и вернулась на свой табурет. Я почувствовал, что стою перед выбором. Я могу продолжать истязать себя тренировкой, либо заканчивать этот раунд и переключаться на подготовку к ночи. Я выбрал второе, ибо дверь за спиной оставалась приоритетной проблемой, а ночь, как известно, любит преподносить сюрпризы именно тогда, когда человек позволяет себе расслабиться.

Вернувшись к столу, я сделал глоток воды — строго дозированный, как и собирался, — и посмотрел на Дашу долгим взглядом. Наверное, получилось тяжело, потому что вроде бы оттаявшая девушка под ним съёжилась.

Я посмотрел на запертую дверь, уловив новый толчок, и сквозь него расслышал короткую, засасывающую паузу, в которой подъезд будто втянул в себя воздух перед долгим выдохом. Это было куда хуже прямого удара, потому что именно в момент передышки воспалённый разум, лишённый всякой опоры, успевает родить самые чудовищные фантазии, а потом отчаянно пытается в них поверить. Желая подтвердить догадки реальностью, я подошёл к прихожей и прижался ухом к холодному дермантину. Снаружи шла глухая возня и доносилось тяжёлое дыхание — две или три твари стояли прямо у порога, а остальная масса шевелилась где-то дальше, разливаясь по лестнице, как грязная вода, ищущая трещины в дамбе. Я не видел их, но слышал с пугающей чёткостью: вот кто-то спотыкается о ступень, вот скользит рука по стене, вот ноготь с отвратительным скрежетом царапает штукатурку, пронзая нервы зубной болью. В этот момент я осознал простую истину. Заражённые останутся здесь до тех пор, пока звуки жизни и запах еды будут просачиваться сквозь входную дверь. А значит, есть только один способ. Необходимо оттеснить их — создать новый, более громкий шум в другом месте, направив их голод в новое русло.

Вернувшись на кухню, я увидел, что Даша сидит теперь иначе — спина стала ровнее, осанка строже. Тонкий ломтик колбасы в её пальцах перестал дрожать, а взгляд, устремлённый в пространство, обрёл осмысленность — и это было не чудо, а простое следствие работы физиологии, накормленной и напоенной. Я поймал себя на чувстве удовлетворения, сродни тому, что испытывает мастер, подкрутивший разболтанную гайку. Система снова заработала, стол перестал качаться. Мне нравилось это ощущение — способность починить хотя бы что-то в разваливающемся мире.

— Даша, сейчас у нас есть одна задача, — произнёс я тихо, но так, чтобы она уловила важность момента. — Её выполнение даст нам жизненно важную минуту тишины, и за эту минуту нужно успеть сделать ещё две вещи.

Она кивнула, мгновенно цепляясь за слово «задача» как за спасательный круг.

— Говори, что задумал, — выдохнула она с готовностью. — Я всё сделаю.

Я открыл дверцу кладовки и извлёк несколько стеклянных банок — тех, что берёг для зимних заготовок. Стекло было чистым, прозрачным, крышки сидели плотно. Поставив их на стол, я достал коробку с отцовскими мелочами и высыпал на клеёнку горсть разнокалиберных гаек и болтов, тут же накрыв их ладонью, чтобы металл не звякнул, выдав наше присутствие. Затем, поймав её взгляд, я начал инструктаж, проговаривая каждое слово медленно и весомо, чтобы алгоритм действий впечатался в её мышечную память.

— Насыпаешь сюда железо, так чтобы не звякнуло, — я кивнул на пустую банку. — Закручиваешь крышку до упора, чтобы не сорвало при ударе. Делаешь четыре таких «гранаты». Говоришь только шёпотом и только при крайней нужде. Двигаешься так, будто у тебя на макушке стоит хрустальный стакан с водой, и ты несёшь его через минное поле.

Даша поднялась и взяла банку обеими руками, словно священный сосуд. Она подошла ближе к столу, наклонилась за горстью гаек, и в этот момент вырез её белой майки натянулся, очертив форму груди. Взгляд мой предательски скользнул в вырез, ведомый инстинктом, но я успел перехватить его и вернуть на её руки. Пальцы у неё были тонкие, ухоженные, и в их движениях уже не было той жалкой беспомощности, что сквозила в прихожей. Она прикрыла горлышко банки ладонью, создавая глушитель, и начала опускать гайки по одной, контролируя каждый звук. Железо рвалось звенеть, но она душила этот звон в зародыше, внутри стеклянной тюрьмы. Заполнив ёмкость, она закрутила крышку и поставила банку на стол с такой осторожностью, что та даже не стукнула о клеёнку. Подняв глаза, она посмотрела на меня, ожидая оценки, словно прилежная ученица на уроке труда.

— Нормально, — скупо похвалил я. — Продолжай в том же духе.

Она кивнула и принялась за вторую. Работала теперь быстрее, увереннее, но по-прежнему филигранно тихо. Я стоял сбоку, превратившись в слух. За дверью всё так же тёк мутный звуковой фон: хриплое дыхание, шорохи одежды о стены, и в этом шуме уже прорезались нотки звериной злобы — твари не понимали, почему добыча, так дразняще пахнущая кровью, вдруг оказалась отрезана непреодолимым металлом.

Закончив третью банку, Даша на секунду подняла голову. Взгляд её скользнул по моей руке, задержался на предплечье, где бугрились напряжённые вены, поднялся к плечу и груди, а затем метнулся в сторону. Она попыталась изобразить равнодушие, будто просто изучает поверхность стола, но я заметил этот манёвр. Даша возвращала себе контроль над ситуацией и над собственным телом, используя те инструменты, которые были ей доступны — внимание и женственность, помогающие ей не раствориться в страхе окончательно.

Я подхватил готовые банки и направился к окну. Решётка топорщилась снаружи, как тюремная клеть, форточка открывалась лишь на пару