Дубликат - Леонид Жилеев

— Зачем вместе? Знаешь, — говорю, — я пока сам по себе похожу. А то пять тысяч пионеров как вырвутся на свободу. Все разом и в одном городе.

— Ну, смотри, я ведь не в последний раз к тебе прихожу. Времени у нас — вагон и маленькая тележка.

Молчим, глядя на облака.

— Ладно, мне пора. А вот тебе от меня подарок: в мозгу у каждого из твоих «репликантов» есть личность кого-то из создателей лагеря. Это мне твоя повариха рассказала, они таким образом личного бессмертия достичь пытались.

— Пока. А вот тебе уже от меня подарок: отсюда действительно нет выхода. По крайней мере, тот наш коллега — он сидит с наполовину стёртой памятью в специально созданном для него макете города, хотя и свято верит, что вырвался в реальный мир.

— Пока. В любом случае приятно было с живым человеком поговорить.

Поворачиваю голову: Пионера уже нету, нет и на траве никаких следов от него. Вот умеют же люди оказываться там, где им нужно. А что там сейчас в моём родном лагере — он так и не сказал.

Слышу, кто-то зовёт меня. Ульяна?

— Вот ты где! Тебя вожатая по всему лагерю обыскалась и уже собралась в милицию звонить!

Хотел бы я увидеть здешнюю милицию хоть раз.

— А с чего она меня обыскалась-то?

— Ну как же: обед пропустил, ужин пропустил, лодки одной нет. Она решила, что ты сбежал! Ну или утонул. Хорошо, я лодки пересчитала: все на месте, на одной только Лена на Ближний уплыла.

Вот как мой побег на лодке обернулся. Он теперь, похоже, зашит в коллективную память системы.

— Интересно, как думаешь, что бы она стала делать, если бы я действительно сбежал? Стоп! Я что, ужин пропустил? Ведь всего-то на полчаса прилёг.

— Пропустил. А там котлеты давали… А у тебя тут хорошо. Почему я про это место раньше не знала?

«А в тюрьме сейчас ужин. Макароны дают…» — киноклассика вспомнилась.

— Гм. Наверное, потому что это моё место.

— И что, мне совсем-совсем нельзя сюда приходить?

— А если я скажу «нет», как я это проконтролирую? И что я тебе сделаю? Главное, не пакости здесь: битое стекло, окурки, консервные банки, кострища, пр… прочее. Ну ты поняла. Ладно, пошли, действительно скоро уже темнеть начнёт.

Пробираемся через кустарник, а когда под ногами появляется тропинка, Ульянка поворачивается ко мне и говорит:

— Гад ты, Семён. Мог бы и предупредить, чтоб не теряли.

— Ульяна, знаешь такое волшебное слово — «проспал»?

На опушке, в самом начале тропинки, нас встречает Алиса, и не похоже, чтобы она собиралась пропускать меня в лагерь. Вид у неё такой, как будто хочет закатить мне оплеуху, но сдерживается.

— Сволочь ты! Ладно вожатая, но хоть кому из нас мог бы сказать, что с тобой всё в порядке!

Они с Ульянкой сговорились, что ли? Я ведь не давал и повода, и обещаний. Интересно, как я мог сказать, если меня не было в лагере? Однако монолог продолжается:

— Собрался удирать — беги, но предупреди хоть кого-нибудь!

Значит, в моё утопление не верят, а вот побег считают реальностью. Я же вроде не рассказывал, как из лагерей бегал. Или рассказал, не помню. Нет, не рассказывал никому, кроме Славяны. Точно коллективная память.

Пока всё это происходит, я на всякий случай перехватываю ладонь Алисы и слегка её сжимаю.

— А почему ты решила, что я сбежал? Я уйду отсюда, когда буду готов и сочту нужным, но постараюсь, чтобы вы об этом узнали. До бункера бы ушёл по-английски, а сейчас — уже нет. И вообще…

А что «вообще» — я придумать не могу. Пауза затягивается, и я только машу рукой.

— Ладно, я к себе. Если хотите продолжить ругаться, пойдёмте со мной.

Обхожу Алису и не торопясь иду в сторону спортзала. Чем-то эта сцена напомнила мне мой первый день здесь. Алиса возмущённо фыркает и направляется следом.

— Имей в виду: ужин давно закончился, колбасу ты позавчера сожрал, так что кормить мы тебя не будем.

— Ничего, консервами перекушу. Две банки и пакет сухарей у меня ещё остались.

Пока идём к площади, стремительно темнеет.

— Подожди, — поостыв, Алиса меняет гнев на милость, — пошли уж в столовую.

В столовой Алиса приносит из буфета несколько булок и пару пакетов кефира. Ульянка, откуда-то с кухни, — котлету на тарелке. Сидим, пьём кефир, я жую бутерброд из сладкой булки и холодной котлеты — просто царский ужин. Алиса читает мне нотацию: что-то о моей ответственности, кажется, и о их беспокойстве. Позавчера я на неё орал, сегодня она мне нотацию читает — гармония. А ведь волновались за меня они совершенно искренне. Жаль, что волновались, но приятно, что искренне, но жаль, что волновались, и далее мысль по кругу.

— Мне жаль, что я заставил вас волноваться, но вины я за собой не чувствую.

— Да всё, проехали, но ты всё равно гад.

Потом возникает пауза…

— Знаете что, девчонки: завтра же отъезд, и я, наверное, с вами не поеду; коль уж вожатая решила, что я сбежал, я и ей на глаза показываться не буду, так что считайте это нашим прощальным ужином.

В столовой свет только от уличных фонарей, но я вижу, что лица у девчонок вытягиваются совершенно одинаково.

— Мы что, больше никогда не увидимся?

— Если бы это от меня зависело. Я попробую вас встретить здесь, хотя меня обычно выкидывает на неделю позже, чем вас. Так что постарайтесь случайно не застрелить меня.

— Ну вот опять ты…

— Шучу я, не обижайтесь. Всё будет нормально.

Девки мои, я почти серьёзно об этом. Я хочу, чтобы вы сохранили полную память и действовали по собственной воле — вот как сейчас, а не так, как вам навязывает программа.

— Семён, а можно серьёзный вопрос?

— ?..

— Как ты к нам относишься?

— Сестрёнки мои — понятно?

Я на самом деле даже к вожатой так отношусь — она в той же ловушке, что и все мы.

— А подробнее?

— Что подробнее? Про искусственных людей читали в «Справочнике»? Вот, все мы из одной колбы выбрались. Только воспоминания чужие о прошлой жизни, которые мы считаем своими. И свои, о жизни в «Совёнке», у одних — полные и настоящие, а у других — порезанные, подчищенные и заново записанные. Мне просто повезло чуть больше, чем вам.

— А как у тебя всё началось?

— Со случайной записки к самому себе: «Ты здесь не просто так!» Я тогда