Дубликат - Леонид Жилеев

Полчаса назад меня амазонки терроризировали, а теперь я пытаю Лену.

— Задавай.

— Вот вы садитесь в автобус, по дороге засыпаете, а когда ты просыпаешься, его уже нет. Так?

— Так. Просыпаюсь — его уже нет.

— А когда возвращаешься сюда и встречаешься с ним, он что-нибудь помнит?

— Нет, мне всё приходится начинать заново. Остальные тоже мало что помнят, в основном только как зовут друг друга да где что находится. Да и я почти так же.

— Спасибо, Лен. Больше тебя вопросами мучить не буду — я знаю, ты не любишь откровенничать. Я вообще-то попрощаться подошёл. Если уж вожатая считает, что я сбежал, то не буду её расстраивать.

— На 410-м уедешь? Хочешь, вместе уедем?

Преувеличенно активно машу руками.

— Ни-ни-ни-ни-ни… А то мой индийский брат-близнец ревновать будет. Я, пожалуй, пешком. До трассы доберусь, а там — на попутке. Ладно, до свиданья. Ещё встретимся.

— Конечно.

Позже, когда уже лежал под одеялом, думал: получается, как я и предполагал, Лена сейчас где-то в той же стадии, что и я несколько десятков циклов назад, и ей какого-то толчка не хватает, чтобы начать осознавать себя, а я, значит, её разговорами к этому подталкиваю, разговорами и запиской этой дурацкой. Ну и ладно, ну и хорошо. А потом вспомнил Толика: как он мне одобрительно подмигнул, когда застал меня за рисованием плана лагеря. Да, тут есть над чем подумать.

И, уже засыпая, пожалел о том, что не простился с моими октябрятами и с Александрой. Больше, пожалуй, мне никто в лагере и не дорог.

Снится какой-то кошмар, переходящий в комедию. Снится, что гоняюсь за Леной по шахте, а в руках у меня букет сирени. Наконец мне удаётся загнать Лену в тупик, она поворачивается ко мне лицом, узнаёт меня, радостно улыбается и протягивает ко мне обе руки, а с её пальцев капает кровь. Я в страхе от увиденного роняю букет на землю, букет неожиданно брякает, я опускаю глаза и вижу, что вместо букета под ногами лежит окровавленный нож. Смотрю на Лену, а это уже не Лена, а Саша — она жалобно смотрит на меня и, как и Лена, протягивает ко мне руки и говорит: «Я сварила варенье, попробуй, оно очень вкусное!» Я беру её руки в свои, подношу к своему лицу и лижу окровавленные пальцы. Пальцы её действительно оказываются испачканы не кровью, а земляничным вареньем. Я, продолжая держать её руки в своих, перевожу взгляд с её пальцев на лицо, и под моим взглядом Саша медленно превращается в Славю, а та — в Славяну. Внешне ничего не меняется, только у Славяны исчезают косы, сменяясь короткой стрижкой, но это мелочи, и то, что передо мной именно Славяна, я не сомневаюсь. Тогда я говорю: «Ты была разбита на кусочки, а сейчас ты стала целой!» — и во сне мне кажется, что это такая великая мудрость, что мне положены все Нобелевские премии по всем дисциплинам и за все годы разом. Тут кто-то дёргает меня сзади за одежду, я оборачиваюсь, а там стоят Ульяна с Алисой, выражения лиц у них недовольно-обиженные, у Ульяны сверкают глаза, а Алиса, наоборот, вот-вот расплачется. А дальше за ними слышен топот двух десятков детских ног, и я знаю, что это сюда бегут мои октябрята, а за ними непременно появятся и вожатая, и весь остальной старший отряд, и баба Глаша, и Виола с Толиком, хоть они и не из этого лагеря, и вся толпа моих двойников — от безымянных до Семёна включительно, — и та неизвестная мне девочка из бункера, которая снилась мне в прошлый раз.

Как они все в этом тупике будут помещаться?! Мне становится смешно, и я просыпаюсь.

Просыпаюсь, и первое, что вижу, — лицо Ульяны. Ульяна сидит передо мной на корточках и готовится пощекотать мне в носу травинкой.

— Гав!

Рыжуха в ответ хохочет.

— Не успела, но так тоже хорошо. Вставай, я тебе завтрак принесла, а постель забираю. Сдать её надо, смена-то закончилась.

Я что, не заперся, когда спать ложился? Безобразие.

— И ключи от спортзала.

А где же я отсиживаться буду тогда? Договариваемся, что Алиса пожарный выход откроет, а главный закроет снаружи.

Ульяна, улыбаясь, смотрит на меня, а потом на мгновение грустнеет.

— Жалко, что сегодня расстаёмся.

— Ну, надеюсь, ненадолго.

А на сколько — самому интересно. Никто мне этого не скажет, никто никогда не пробовал. Баба Глаша разве. Спросить? Нет, не пойду.

Ульянка уходит, я проверяю в рюкзаке портьеру-парус: вот она, на месте, — сколько она уже со мной пропутешествовала… Будет чем укрыться вместо одеяла. Посылаю мысленную благодарность и извинения Мику из родного лагеря. Заваливаюсь на маты и пытаюсь отоспаться перед сегодняшней ночью, но и сон не идёт, и посетителей наплыв.

Ещё раз забегает Ульяна — просто так, поболтать.

Приходит Лена, добрая душа, приносит печенье — где она его берёт? Лена в унылом настроении, поэтому поболтать не получилось. Посидела в тренерской, попрощалась, парой слов со мной перебросилась и ушла. Попросил её прислать Сашу — пообещала.

Приходит Саша. Попрощались, пожелал ей всего самого хорошего. Потом сделал страшные глаза и потребовал клятву о сохранении тайны. Саша прыскает в кулак, но честное пионерское слово о том, что меня не выдаст, даёт.

— У тебя с моими футболистами отношения хорошие?

— Ну да, хорошие.

— Отправь их ко мне, пожалуйста, тоже попрощаться. Только скажи — пусть не болтают на каждом углу, что я тут.

Приходят футболисты, тоже обещают моего убежища не выдавать. Обещаю им, что приду проводить их к автобусу; если они меня в кустах увидят, то пусть не бегут и не орут. Потому что «строгий секрет и государственная тайна!».

Интересно, Ольга уже знает, что я здесь и никуда не сбежал?

Так за игрой в конспирацию время и пролетает. В обед приходит Алиса, приносит поесть и термос с чаем, смотрит на сиротливо лежащие в углу маты, прикрытые бывшим парусом, и качает головой.

— Я почему-то не удивлена. Запасной ключ от нашего домика — под крыльцом; когда мы уедем — располагайся. Чайник и полпачки чая мы оставили, буханку хлеба я тоже занесу, а больше ничего нет. Немного продуктов в столовой осталось, но она будет заперта, придётся тебе замок взламывать.

Молчим несколько минут.

— Счастливо остаться, и удачи тебе, если не встретимся. Ты к автобусу придёшь?

— Приду, конечно. Вам удачи. Смотри, если опять память потеряете — очень сильно меня обидите; значит,