Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

– Давай, родная! – крикнул он.

От резкого толчка молодого человека выбросило из саней прямо на площадь. Краем глаза юноша заметил, куда побежал зайчик.

Сани неслись прочь. Степан не заметил, что потерял пассажира. Пехотные и кавалерийские части расступались у них на пути.

– Вы видели?! – крикнул Пущин Трубецкому.

– Вот ведь как бывает! – отозвался «диктатор».

– Так чего же мы ждем?

Офицеры колебались.

– Вперед! – закричал кто-то сзади. – Ура-а-а-а!

– Ура-а-а-а! – подхватили другие, и каре устремилось вслед за санями, расширяя и без того глубокую брешь в боевом порядке противника.

– Заяц! Стой, подлец! – кричал молодой человек, стараясь в суматохе не упустить дичь.

Скоро строй солдат подхватил его и понес ко дворцу.

– Заяц! – продолжал кричать юноша, вертя головой. – Заяц! Ура-а-а-а!

Все смешалось: и восставшие силы, и войска правительства, и тысячные толпы горожан – закружилось в декабрьском вихре восстания.

– Балаган какой-то! – царь, держась за эфес сабли, смотрел на площадь, где началась всеобщая свалка.

Он был бледен. Артиллерийские части застряли где-то на подступах; верных войск уже не было.

– Закладывайте лошадей! – произнес он ровным голосом. – В Польшу! К брату! Потом поглядим!

Он быстро оделся и отъехал прочь.

Скоро восставшим стало известно, что августейшая особа покинула столицу.

– Наша взяла! – кричали восставшие, обнимая друг друга.

– За это надо выпить! – выкрикнул молодой человек, прижимая зайчика.

Каким-то чудом он нашел его у маленького мальчика и тут же выменял на подобранную с земли саблю с именной гравировкой.

– Выпить!

– А у меня цыгане дома ждут, – отозвался Трубецкой. – С медведями!

– Но сначала заедем ко мне! – выкрикнул Рылеев. – Возьмем моего особого!

– Ура! Особого!

– За победу! – выкрикнул голос.

– За нашу победу! – поддержали его другие голоса.

– За зайца! – подал голос юноша.

Толпа заговорщиков веселою гурьбой вывалила из дворца и, поймав несколько повозок, скрылась в темноте бурана.

Дело было сделано.

– …Декабристы разбудили… – полноватый человек с лысиной корявым почерком писал доклад, но его прервали.

В дверь постучал секретарь.

– Владимир Ильич…

Лысый мужчина кивнул, давая понять, что готов.

Он встал из-за стола, тяжело вздохнул, потер виски. Закрыл глаза на несколько секунд. Все, теперь он настроился.

Взяв доклад, он еще раз перечитал: «…декабристы разбудили…» Зачеркнул этот бред.

– Пора! – сказал он самому себе. – Заседание Государственного Совета не ждет.

Сегодня у него был доклад, сразу после Витте.

M-me[1] Мария Тулупова не могла понять, отчего ей так беспокойно. Будто мало повидала она проезжающих на станции! Но тот первый, в очках, что снял комнату всего-то на три часа, какой-то странный и чужой. Объявился пешком со стороны леса, а одет весьма прилично. И немного смущало m-me Тулупову, что сюртук и плащ господину непривычны – будто первый раз в жизни их надел. И говор хоть и русский, но немного чудной. Госпожу Тулупову аж оторопь взяла, когда тот обсказал, кто приедет на станцию Залазы сегодня.

Из какой же губернии объявился сей необыкновенный князь? Или же разбойник, нарядившийся в одежды убиенного князя? Госпожа Тулупова до сих пор размышляла, правильно ли поступила, не послав к жандармам Антипку. Но приятная тяжесть в кармане подсказывала, что молчание сейчас и вправду золото…

Среди прочих выделялся и приезжий из Боровичей. Маленького роста, беспокойный, чернявый, с бакенбардами. Два светских молодых человека в цилиндрах смотрели на него с явным любопытством, перешептывались, но представиться не решались. А тот, заметив на столике шиллерова «Духовидца», перестал мерить комнату ожидания шагами, сел на лавку и углубился в чтение. Странный князь вышел из своей комнаты и пристально смотрел на чернявого. Мадам Тулупова снова ощутила беспокойство, когда пришелец из леса приподнял рукав на левой руке и посмотрел на часы, укрепленные на ремешке на запястье. Все у него не как у людей!

Старые напольные часы пробили один раз – половину четвертого пополудни. А вскоре неподалеку послышался звон колокольчиков. Чернявый глянул в окно, отбросил томик Шиллера и первым вышел на улицу. За ним потянулись оба любопытных молодых человека, а следом и подозрительный в очках. И почти сразу у станции Залазы остановились четыре тройки. Из первой выбрался фельдъегерь с сердитым лицом, из остальных – три арестанта, каждый в сопровождении жандарма. Всё, как предсказал князь в очках! Наверно, их где-то по пути видел, а уж рассуждал, будто пророк. Или он чернокнижник какой-то? От такой мысли госпоже Тулуповой едва не стало дурно, и она не сразу расслышала вопрос чернявого:

– Вероятно, поляки?

– Да, – рассеянно ответила хозяйка станции. – Их нынче отвозят назад.

Один из арестантов, утомленный дорогой, обессилено прислонился спиной к колонне и прикрыл глаза. К нему подошел высокий, бледный и худой чернобородый молодой человек в фризовой шинели.

– А сей с виду настоящий жид, – рассеянно заметила госпожа Тулупова.

– Наверное, еще и шпион, – хмыкнул в ответ чернявый. – Не иначе как истребован в Петербург для доносов и объяснений.

Он повернулся спиной к арестантам, но тут к нему обратился пассажир в очках:

– Ошибаетесь, Александр Сергеевич! – и продекламировал вполголоса: – «За ужином объелся я, да Яков запер дверь оплошно, так было мне, мои друзья, и кюхельбекерно и тошно…»

Александр Сергеевич глянул на незнакомца с необычайным изумлением. Тот приподнял цилиндр и отрекомендовался:

– Князь Виктор Иванович Чичагин. Вы меня не помните?

– Простите, сударь, нет.

Александр Сергеевич вновь повернулся к арестантам, и чернобородый посмотрел на него с чрезвычайной живостью. Возвращаясь в здание станции с фельдъегерем, m-me Тулупова услышала, как чернявый воскликнул: «Господи! Вильгельмушка! Кюхля!» и бросился в объятия высокого арестанта.

Оформляя фельдъегерю подорожную, хозяйка станции специально приоткрыла окно, несмотря на октябрьскую прохладу. До нее долетали лишь обрывки разговора: «Сам не знаю, куда меня препровождают…» – «Вильгельм, прочти свои стихи, чтоб мне заснуть скорее…» – «Все-таки стреляться из-за стихов нелепо…»

К обоим подбежали жандармы и бесцеремонно растащили в разные стороны. Фельдъегерь, не успев оформить подорожную, выскочил на улицу, и госпожа Тулупова услышала, как тот осыпает чернявого угрозами и бранью. В ответ Александр Сергеевич кричал, что пожалуется его превосходительству шефу жандармов Бенкендорфу или даже его величеству государю императору. На фельдъегеря угрозы пассажира не возымели ни малейшего действия, и он велел жандармам отвезти арестантов на полверсты от Залазов.

– Батюшки, да кто ж сей господин? – изумленно спросила госпожа Тулупова.

– Пушкин, который сочиняет! – с благоговением пояснил ей один из любопытных молодых людей и повернулся к товарищу: – Декабрист-арестант, надо полагать, его лицейский товарищ.