Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

Ответ из Пензы пришёл двенадцатого июля.

Он был третьим из четырёх — губернское правление отписалось в июне общей фразой, комитет промолчал вовсе, — и пришёл от переселенческого управления, от делопроизводителя, подписавшегося неразборчиво.

Морозов вскрыл конверт у себя в комнате стола и прочёл стоя.

«На отношеніе Ваше отъ 4 іюня с. г. симъ сообщается, что партія бѣженцевъ въ 140 душъ, прибывшая изъ Смоленска 3 декабря 1915 г., расселена по волостямъ Чембарскаго и Керенскаго уѣздовъ.

По спискамъ значится: Ерёмина Прасковья Петрова, вдова, 49 лѣтъ, водворена въ с. Свищёвка Чембарскаго уѣзда, у крестьянина Аверьянова.

По свѣдѣніямъ на 1 мая с. г. проживаетъ тамъ же».

Морозов прочёл это дважды, положил лист на стол и сел.

Проживает там же.

На первое мая — то есть два с половиной месяца назад — она была жива и жила в селе Свищёвка Чембарского уезда Пензенской губернии, в чужом доме, у крестьянина Аверьянова.

Первое, что он сделал, — проверил.

Он написал в чембарское уездное полицейское управление и в волостное правление, запросив подтверждения, и оба ответа пришли к двадцатому июля.

Оба подтверждали.

Это была работа лишняя и, если по совести, ненужная: переселенческое управление в таких сведениях не ошибается, а он потерял неделю.

Он сделал её потому, что не мог поверить с одного раза, и записал себе честно: «Провѣрялъ не дѣло, а себя».

Он посидел минуту, потом взял карту.

От Москвы до Пензы — по Московско-Казанской дороге, около семисот вёрст, сутки с небольшим. От Пензы до Чембара — восемьдесят вёрст на лошадях. От Чембара до Свищёвки — вёрст двадцать.

Двое суток пути в один конец.

Он положил карту и стал думать о том, о чём не думал девять месяцев, потому что не было надобности.

Что он ей скажет.

Морозов думал об этом неделю.

Он думал об этом по ночам, потому что днём работал, и к концу недели поймал себя на том, что за семь дней трижды написал в постановлениях не то слово.

Он думал об этом как о деле — раскладывая на листе, выписывая возможности и вычёркивая, — потому что иначе не умел, и потому, что иначе это делалось невыносимым.

Возможностей было три.

Первая: не ехать.

Написать ей письмо, послать денег, устроить через комитет перевод в лучшее место и никогда не показываться.

Это было безопасно и это было подло, и Морозов вычеркнул её последней, после трёх дней.

Вторая: ехать и назваться.

То есть приехать в Свищёвку, войти в чужую избу, сказать «здравствуй, Паша» — и ждать.

Он расписал, что произойдёт дальше, по минутам, и расписал честно.

Она посмотрит на него. Она увидит лицо своего брата, постаревшее на четыре года, — то самое лицо, которое она нянчила, когда ему было пять лет.

И дальше — одно из двух.

Либо она бросится к нему, и тогда начнётся то, чего он не выдержит: она будет говорить, вспоминать, называть имена, спрашивать про то, чего он не знает, — и через два дня, через неделю, через месяц она поймёт. Не умом, а тем способом, каким понимают женщины, вырастившие человека: что перед ней не он.

Либо она поймёт сразу.

И тогда — Морозов записал это и подчеркнул — она сделает не то, чего он боялся четыре года.

Она не побежит в полицию.

Женщина сорока девяти лет, вдова, беженка, живущая из милости в чужом доме, увидевшая брата, который не брат, — не идёт заявлять. Она сходит с ума или молчит.

И третья возможность, которую он выписал на четвёртый день и над которой просидел вечер.

Ехать и не назваться.

Приехать по делу — по любому делу, какое можно выдумать законно, — увидеть её, убедиться, что жива и устроена, сделать для неё что можно и уехать.

Не солгав ей ни в чём, кроме одного: кто он.

Морозов выбрал третью.

Он выбирал её три дня и на третий поймал себя на том, что подбирает доводы под уже принятое решение, — приём, который за четыре года не раз ловил у чужих следователей и всякий раз ставил им в вину.

Он проверил себя: выписал доводы за вторую возможность и постарался написать их как можно сильнее.

Что она имеет право знать.

Что он четыре года живёт чужим именем и обязан хотя бы одному человеку сказать правду.

Что она единственная на свете, кто помнит того человека, и что, промолчав, он оставляет её одну с этой памятью.

Доводы вышли сильные.

И всё-таки все три относились к нему, а не к ней.

Он выбрал её не потому, что она была лучшей — она не была лучшей, — а потому, что она была единственной, при которой ей не делалось хуже.

И записал в тетради, в тот же вечер:

«Я четыре года боялся, что она меня узнаетъ.

А нынче боюсь другого: что она меня узнаетъ и обрадуется».

Была и четвёртая возможность, о которой он подумал на пятый день и которую отбросил не сразу.

Приехать и рассказать правду.

Всю: что он не её брат; что её брата убили в декабре двенадцатого года в комнате на Свечном переулке; что он сам пришёл из другого времени и что четыре года живёт под его именем.

Морозов расписал и это — по пунктам, как расписывал прочее.

Первое: она не поверит.

Второе: если поверит — то это будет означать, что её брат мёртв четыре года, а она эти четыре года ждала от него писем. И об этом ей скажет человек, который эти письма писал.

Третье: она пятидесятилетняя женщина без родни, без дома и без здоровья, и единственное, что у неё есть, — это брат в Москве, который служит по полицейской части.

Отнять у неё это — значило отнять последнее.

Он вычеркнул четвёртую возможность и записал внизу:

«Правда бываетъ роскошью. Ея не всегда можно себѣ позволить, и не всегда — за чужой счётъ».

Дело он выдумал за два дня и выдумал не с потолка.

С весны шестнадцатого года в московском сыскном отделении лежало производство о шайке, сбывавшей краденое по губерниям через мелких перекупщиков; двое из этой шайки, взятые в апреле, показали на человека в Пензе.

Дело было вялое, и никто бы за него не взялся.

Морозов взялся.

Он написал постановление