Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

— А из волости в село?

— С оказией, — сказал почтмейстер. — Как кто поедет.

Морозов записал и это.

Он выехал в третьем часу пополудни.

Дорога шла полем, потом берёзовым колком, потом опять полем.

Стояла жара; хлеб был высокий и, судя по всему, хороший; в поле работали — и работали, как везде в этот год, бабы, старики и подростки.

За версту до села Морозов велел возчику остановиться.

Он слез, отошёл на обочину и постоял минут пять, глядя на село, — на крыши, на колокольню, на пыльную улицу.

Он проделал в уме то, что проделывал перед всяким трудным допросом за тридцать лет службы в двух веках: разложил по порядку, что скажет, в каком порядке и чего не скажет ни при каких обстоятельствах.

А после понял, что ничего из этого не годится.

Потому что там, за поворотом, в чужой избе жила женщина, которая четыре года ждала письма от брата, — и он ехал к ней не как следователь.

Он ехал как человек, который занял чужое место и приехал посмотреть, хорошо ли живёт единственный человек, у которого это место отняли.

Свищёвка оказалась селом большим — дворов на полтораста, с каменной церковью и двумя лавками.

Морозов, въезжая, отметил то же, что отмечал везде в шестнадцатом году: мужчин призывного возраста нет.

И ещё одно, чего в тверских деревнях не было: здесь работали пленные.

Их было человек двенадцать — австрийцы, в перешитых шинелях, — и они возили навоз на господском поле, и никто их не караулил.

— Так они куда пойдут? — сказал староста, когда Морозов спросил. — Их кормят, а до Австрии тыща вёрст.

Двор Аверьянова стоял в середине села, третьим от церкви.

Морозов не пошёл туда сразу.

Он остановился у старосты, представился и полчаса разговаривал о том, о чём разговаривают с деревенским начальством: об урожае, о поставках, о том, много ли взято по мобилизации.

А после спросил как бы между прочим:

— У вас беженцы водворены?

— Девять душ, — сказал староста. — Из-под Гродно и с Волыни.

— Как живут?

Староста пожал плечами.

— Живут. Кто работает — того кормят.

— А вдова Ерёмина?

— Прасковья-то? — Староста оживился. — Прасковья у Аверьянова живёт. Она у нас шьёт.

— Шьёт?

— Швея, — сказал староста. — И, ваше высокоблагородие, скажу вам: хорошая швея. К ней и из Чембара привозят. Она у нас всю зиму шила.

Морозов записал это в книжку и почувствовал, как у него отпустило что-то в груди.

— Здорова?

— Хворает, — сказал староста. — Ноги у ней. Она, когда шла, обморозила, ей в Смоленске пальцы резали. Она и ходит-то плохо, всё сидя.

— А хозяин каков?

— Аверьянов? Обыкновенный. Мужик как мужик. Она ему за угол шьёт, а он её кормит.

Прежде того он сделал ещё одно, и сделал это, отдавая себе отчёт, что делает.

Он спросил у старосты, есть ли в селе фотографическая карточка кого-нибудь из беженцев.

— Карточка? — удивился тот. — Откуда у них.

— А в волости?

— В волости на видах на жительство карточек не клеят, — сказал староста. — Это в городах.

Морозов кивнул и не стал объяснять.

Он проверял единственную вещь, которую ещё можно было проверить перед встречей: не найдётся ли в этом селе изображения прежнего Морозова.

Если бы у неё хранилась карточка брата — а у деревенских женщин такие карточки хранятся десятилетиями, — то она бы за полтора года достала её и показала соседкам, и всякая соседка знала бы в лицо человека, который сейчас войдёт в избу.

Карточки не было.

Морозов пошёл туда в седьмом часу вечера.

Изба была средняя: пятистенка, крыша дранкой, крыльцо покосившееся. Во дворе — телега, куры, поленница.

Он постучал.

Открыла девочка лет десяти, посмотрела на него, ахнула и убежала внутрь с криком: «Мамка, барин!»

Вышла хозяйка — женщина лет сорока, вытирая руки.

— Аверьянова?

— Мы самые, — сказала она настороженно.

— Я из московской полиции. По делу о беженцах, по проверке водворения, — сказал Морозов, и это была правда ровно наполовину. — У вас водворена Ерёмина Прасковья Петровна?

— У нас.

— Мне надобно её опросить.

Хозяйка посторонилась.

Он вошёл.

В избе было полутемно, пахло щами и льном.

У окна, у самого света, сидела женщина и шила.

Морозов остановился на пороге.

Он простоял в дверях, наверное, секунды две — ровно столько, сколько нужно вошедшему, чтобы оглядеться, — и за эти две секунды успел испугаться так, как не пугался ни разу за четыре года.

Не разоблачения.

Он испугался, что она сейчас встанет, посмотрит и скажет: «Саша».

И что он на это ответит, он не знал.

Он смотрел на неё секунды три и за эти три секунды увидел всё.

Он умел это делать: за тридцать лет службы в двух веках он выучился читать человека с одного взгляда и знал, что первое впечатление вернее всех последующих.

Ей было сорок девять лет, и выглядела она на шестьдесят. Худая, сгорбленная, в чёрном платке. Лицо — сухое, тёмное от загара, с глубокими морщинами у рта.

И это было лицо, которое он видел впервые в жизни и знал сорок лет.

Не потому, что она была похожа на прежнего Морозова, — она была не особенно похожа.

А потому, что это было то самое лицо, какое бывает у женщины, вырастившей младшего брата: терпеливое, привыкшее к работе и заранее готовое отдать последнее.

Она подняла голову.

Посмотрела.

И Морозов, стоявший в дверях чужой избы, увидел, как она смотрит — с тем вежливым вниманием, с каким деревенский человек смотрит на приехавшее начальство, и ни с чем больше.

Она его не узнала.

Он проверил это ещё дважды за вечер — не нарочно, а тем способом, каким проверяют себя: поворачивался к свету, говорил громче, один раз назвал её по имени-отчеству.

Ничего.

Она смотрела на него так, как смотрит деревенская женщина на приехавшего чиновника: внимательно, готовно и без всякого узнавания.

Он записал это в себе мгновенно, как записывал показания, и в ту же секунду понял три вещи.

Первая: она видит его лицо и не узнаёт брата.

Вторая: значит, лицо переменилось за четыре года сильнее, чем он думал, — или