Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

Начальник отделения прочёл, посмотрел поверх очков и сказал:

— Пенза.

— Пенза.

— Александр Петрович, в апреле вы ездили в Тверскую, в мае в Тверскую же вторично, а нынче Пенза.

— Так точно.

Пересветов помолчал.

— Даю командировку, — сказал он. — На восемь дней. И, поскольку мы с вами четвёртый год играем в эту игру, я вам скажу прямо: дело ваше пензенское я прочёл и вижу, что оно на две копейки.

— Оно на две копейки, — согласился Морозов.

— И вы всё равно поедете.

— Поеду.

— Тогда возьмите на две копейки больше, — сказал начальник отделения и придвинул к себе бумагу. — Я вам выпишу не восемь дней, а двенадцать. Восемь на дело, четыре на прочее.

Морозов посмотрел на него.

— Аркадий Ильич.

— Не благодарите, — сказал Пересветов. — Я это делаю не для вас. Я это делаю оттого, что мне пятьдесят семь лет и я в прошлом году схоронил брата, которого не видал одиннадцать лет. — Он расписался и промокнул. — Двенадцать дней. Езжайте.

Прежде отъезда он написал два письма.

Первое — в Тюмень, Свищову: спрашивал о здоровье хозяина и просил ответить в Москву.

Второе — в Петроград, Штейну.

Он писал его час и написал не о деле.

Он спрашивал у старого прозектора, бывает ли, чтобы человека, которого знали двадцать лет, не узнали в лицо через четыре года.

Ответ пришёл в сентябре, на четвертушке, знакомым сердитым почерком:

«Морозовъ.

Бываетъ, и чаще, чѣмъ Вы думаете.

Лицо человѣка мѣняется не отъ лѣтъ, а отъ обстоятельствъ. Я видалъ людей, которыхъ послѣ полугода въ тюрьмѣ не узнавали жёны.

Прибавьте къ сему: старость смотрящаго, дурное зрѣніе, ожиданіе видѣть другое.

Человѣкъ узнаётъ не лицо, а привычное. Ежели Вы явитесь въ иномъ платьѣ, съ инымъ голосомъ и въ иномъ мѣстѣ — васъ не узнаетъ и родная мать.

Что до Вашего второго вопроса, котораго Вы не задали, но который читается между строкъ, — я на него отвѣчать не стану, какъ не отвѣтилъ въ прошломъ году.

Ш.»

Выехал он двадцать четвёртого июля.

Дорога от Москвы до Пензы заняла тридцать два часа вместо суток — поезд трижды стоял на разъездах, пропуская воинские эшелоны, — и Морозов провёл эти тридцать два часа так, как проводил всякую долгую дорогу за четыре года: смотрел и слушал.

Лето шестнадцатого года шло тяжело.

В вагоне говорили о хлебе, о том, что в губерниях вводят твёрдые цены и что мужики оттого хлеб придерживают; о сахаре, которого нет; о том, что берут уже сорокалетних; и о Брусиловском наступлении, о котором писали в газетах с июня и которое к июлю выдохлось.

И ещё об одном, что Морозов услышал впервые в поезде, а после слышал везде.

О том, что в верхах измена.

Говорили это не шёпотом и не с оглядкой, а громко, в вагоне третьего класса, при чужих: что генералы продают, что министров ставит немка, что снаряды не подвозят нарочно.

Морозов слушал и молчал.

Он знал, к чему это идёт и когда. Он помнил, что через восемь месяцев в Петрограде начнётся то, что переменит всё, и что до этого остаётся ровно столько, сколько остаётся.

И, слушая мужиков в вагоне, он в первый раз за четыре года подумал не о том, что не может ничего сделать.

Он подумал, что через восемь месяцев ему придётся решать, на чьей он стороне.

В Пензу он приехал двадцать пятого вечером.

Город был губернский, тысяч на восемьдесят душ, и в июле шестнадцатого года в нём было то же, что везде: очереди у лавок, лазареты в гимназиях, беженцы.

Беженцев в Пензенской губернии к тому времени числилось около семидесяти тысяч.

Морозов, приехав, первым делом зашёл в переселенческое управление — не за сведениями, они у него были, а чтобы посмотреть, как это устроено здесь.

Устроено было лучше, чем в Москве.

Здесь беженцев не сваливали в манеж: губерния сельская, и расселяли их по деревням, по волостям, под расписку домохозяев.

И списки велись в двух местах, а не в одиннадцати.

Морозов посмотрел эти книги и записал себе — не для дела, а по привычке, — что при том же беспорядке в стране разница между губерниями выходит вчетверо: в Москве человек терялся навсегда, а здесь его можно было найти за час.

Дело о перекупщике он сделал за полтора дня — и, к некоторому своему удивлению, сделал успешно: человек нашёлся, был опрошен, показал на двоих, и Морозов отправил в Москву телеграмму с двумя фамилиями.

Дело о перекупщике, впрочем, стоит договорить, потому что из него вышло больше, чем Морозов рассчитывал.

Человек, на которого показали в Москве, оказался не перекупщиком, а содержателем ссудной кассы — и содержателем законным, с патентом, восьмой год.

Краденое он брал, но брал неохотно и мало.

А главное его занятие, как выяснилось за полтора дня, было иное: он ссужал деньги беженцам под залог того единственного, что у них оставалось.

Под швейные машины. Под обручальные кольца. Под иконы.

Под пятнадцать процентов в месяц.

Морозов посмотрел его залоговую книгу — двести сорок записей за год — и переписал из неё в свою книжку двенадцать строк.

Он передал их после пензенскому полицмейстеру вместе с показанием, и что из этого вышло, не узнал никогда.

А в свою тетрадь записал одну строку:

«Всякое общее бѣдствіе кормитъ отдѣльный промыселъ. Въ 1914 — подложныя отсрочки. Въ 1915 — дѣти. Въ 1916 — заклады».

Двадцать седьмого утром он нанял лошадей и выехал в Чембар.

Восемьдесят вёрст по июльской дороге заняли день с ночёвкой.

Чембар оказался уездным городом тысяч на пять душ: две церкви, ряды, присутственные места, пыль.

Морозов явился в полицейское управление, представился и попросил сведений о беженцах, водворённых в уезде.

Сведения ему дали через час.

Их было на весь уезд четыреста двенадцать душ, расселённых по двадцати трём сёлам.

В Свищёвке значилось девять.

И среди девяти — Ерёмина Прасковья Петрова, сорока девяти лет, вдова, при крестьянине Аверьянове, работающая по найму.

— Далеко? — спросил Морозов.

— Двадцать две версты, — сказал помощник исправника. — К вечеру доедете.

Прежде выезда он зашёл в чембарскую почтовую контору и справился о письмах.

Он спросил, не приходили ли на имя Ерёминой Прасковьи Петровой письма из Москвы, и получил ответ, которого ждал: на имя водворённых беженцев писем