Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

С самим Аверьяновым Морозов тоже поговорил — коротко, по-начальственному, и поговорил нарочно.

Хозяин, мужик лет сорока пяти, держался осторожно.

— Прасковья Петровна у вас восьмой месяц.

— Восьмой.

— Довольны ею?

— Довольны, — сказал Аверьянов. — Шьёт хорошо. И тихая.

— А ежели работать не сможет?

Мужик посмотрел на него.

— Так ведь это как выйдет, — сказал он осторожно. — У нас, барин, свои трое да старуха.

— Понятно, — сказал Морозов.

Он не стал ни грозить, ни просить. Он сделал третье: сказал, что по земскому заказу Ерёмина будет получать материал от управы и деньги от управы, и что за неё, стало быть, в дом придёт доход.

И увидел, как у мужика переменилось лицо.

Земский заказ означал следующее.

Прасковья Петровна получала работу не от хозяина, а от земства, и получала за неё деньги — рублей двенадцать в месяц вместо семи.

С этого дня она переставала быть человеком, которого держат из милости, и делалась подрядчицей: маленькой, на двенадцать рублей, — но такой, которую в избе держат уже не за угол, а за то, что она в дом приносит.

И — что было важнее всего — земский заказ вносился в книги, и всякий, кто через год или через десять лет захотел бы её найти, нашёл бы по этим книгам.

Морозов сделал и второе.

Он зашёл к тому же врачу и попросил осмотреть её при случае.

— Она в двадцати двух верстах, — сказал Терентьев.

— Знаю. Я не прошу ехать нарочно. Я прошу: когда будете в той стороне.

— Я в той стороне бываю раз в два месяца.

— Раз в два месяца лучше, чем никогда, — сказал Морозов и положил на стол ещё десять рублей. — А это за лекарство, если понадобится.

Врач посмотрел на деньги.

— Милостивый государь, — сказал он. — Я двадцать шесть лет в уезде и повидал всякого. Скажите мне честно: она вам кто?

Морозов ответил не сразу.

— Она сестра человека, которому я обязан, — сказал он.

Это была правда.

Он сделал и третье, о чём после не жалел ни разу.

Он зашёл к чембарскому нотариусу и составил бумагу.

Бумага была простая: свидетельство о том, что Ерёмина Прасковья Петрова, вдова, сорока девяти лет, водворена в селе Свищёвка Чембарского уезда, состоит подрядчицей земской управы по пошиву белья и что о её местопребывании имеются сведения в таких-то книгах.

Один экземпляр он оставил у нотариуса, второй взял себе.

Смысл был тот же, что и с земским подрядом, и Морозов записал его в тетради одной строкой:

«Человѣкъ, о которомъ есть три бумаги въ трёхъ мѣстахъ, не пропадаетъ безслѣдно. Это единственное, что я могу для нея сдѣлать наверняка».

В Свищёвку он больше не поехал.

Уже собравшись выезжать, он сделал последнее и, пожалуй, самое трудное.

Он написал ей записку — от чиновника, а не от брата.

«Прасковья Петровна.

Симъ увѣдомляю, что земская управа Чембарскаго уѣзда даётъ Вамъ подрядъ на пошивъ бѣлья, о чёмъ Вамъ сообщатъ въ ближайшіе дни.

По моей части всё, что слѣдовало, исполнено.

О братѣ Вашемъ справки наведу.

Чиновникъ для порученій Московской сыскной полиціи Морозовъ».

Он перечитал это, положил в конверт и отдал старосте для передачи.

Подписывать своей фамилией было рискованно: она стояла в записке дважды и могла заставить её задуматься.

Он подписал.

Он выехал в Пензу двадцать девятого июля, не заходя во двор Аверьянова и не прощаясь, — и это было единственное, о чём он после жалел четыре года.

Он объяснил себе, отчего не пошёл.

Оттого, что второй разговор был бы уже не проверкой водворения. Оттого, что она бы спросила, надолго ли он в уезде. Оттого, что при втором разговоре она посмотрела бы на него внимательнее.

И оттого, что он не был уверен, что во второй раз выдержит.

Уже в Пензе, на вокзале, дожидаясь поезда, он записал в тетради то, что обдумывал всю дорогу от Чембара.

«Итогъ.

Установлено: жива, устроена, здоровьемъ плоха, но не бѣдствуетъ. Мною сдѣлано: земскій подрядъ, врачъ, три бумаги въ трёхъ мѣстахъ.

Не сдѣлано: ничего изъ того, что слѣдовало бы сдѣлать брату.

Я четыре года боялся ея, какъ боятся свидѣтеля.

А она оказалась не свидѣтелемъ, а человѣкомъ, у котораго я взялъ брата и не отдалъ ничего взамѣнъ, кромѣ двѣнадцати рублей въ мѣсяцъ земскаго заказа.

Записываю сіе не для того, чтобы себя корить. Корить себя — дѣло безполезное и, кромѣ того, пріятное: человѣкъ, который себя коритъ, чувствуетъ себя лучше, а дѣлаетъ то же самое.

Записываю затѣмъ, чтобы помнить: я въ долгу, и долгъ этотъ отдать нельзя».

В Москву он вернулся первого августа.

Отчёт по пензенскому делу сдал третьего: перекупщик установлен, показания получены, двое названы, дело передано по подсудности.

Пересветов прочёл, подписал и спросил только:

— Нашли?

— Нашёл, — сказал Морозов.

— Живая?

— Живая.

— Ну и слава богу, — сказал начальник отделения и вернулся к бумагам.

Он не спросил больше ничего.

Было и ещё одно, сделанное им в августе и стоившее ему двух вечеров.

Он написал сестре письмо.

От её брата — то есть от себя, потому что за четыре года это было одно и то же имя.

Письмо вышло короткое, на страницу, и он переписывал его четырежды.

Он писал, что жив, служит в Москве, что о её злоключениях узнал только теперь и что посылает денег. Что писал ей в четырнадцатом и пятнадцатом годах, но письма, видимо, пропали. Что просит писать ему по точному адресу, каковой и указывает.

И не писал ни слова о том, что был у неё в июле.

К письму он приложил сто рублей и адрес: Москва, сыскное отделение, Малый Гнездниковский, чиновнику для поручений Морозову А. П.

Ответ пришёл в сентябре.

Он был написан чужой рукой — соседкой, как и прежде, — и в нём было четыре страницы.

Она писала о том, что жива, что устроена и что ей ничего не надо; что деньги получила и что половину отдала хозяевам за постой, а половину спрятала; что земство дало ей заказ на шитьё белья для лазарета, и это очень хорошо, и что ей теперь в доме легче.

И в конце, тем же чужим круглым почерком:

«А ещё, Саша, у насъ въ іюлѣ былъ чиновникъ изъ Москвы, тоже Морозовъ, по бѣженской части. Провѣрялъ, какъ насъ водворили.

Я на него посмотрѣла