Найти спрятанного - Александр Фрост

Третьего нашли в листопаде, ровно через год после того, как Ремизов первый раз поднялся по четырнадцати ступеням в доме на Свечном взвозе.

Он это заметил и подумал, что год — небольшой срок, а потом посмотрел на свои руки, державшие бумагу, и подумал, что нет, большой.

— Захар Плёткин, — читал Гринька. — Сорока шести лет. Найден в снимаемой комнате на Мельничной, в доме мещанки Кубаревой. Смерть от удара тяжёлым.

— Кто нашёл?

— Хозяйка. Он третий день не выходил.

— Когда снял комнату?

Писец полистал.

— Три недели назад. Заплатил вперёд за месяц, назвался Захаром Ивановым.

Ремизов положил перо.

— Назвался, — повторил он. — То есть жил под чужой фамилией.

— Под чужой.

— И платил вперёд.

— И платил вперёд.

Ремизов встал и подошёл к шкафу, где лежали дела за осень.

Он вытащил два.

— Матвей Кожин, — сказал он. — Найден в серпене, в комнате на Гончарной. Снимал под именем Матвея Ильина. Платил вперёд.

Он положил второе дело рядом.

— Устинья Лапина. Найдена в первых числах листопада, в мезонине на Ситной. Снимала под именем Устиньи Никоновой. Платила вперёд.

Гринька смотрел на три папки.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Так они все трое прятались.

Дела вели порознь и по разным участкам, и в этом не было ничьей вины.

Кожина вело благочиние: приказчик, задолжал по векселям, съехал с квартиры, найден убитым, при нём ничего не найдено, — обыкновенное разбойное. Лапину вёл Сазонов и был убеждён, что её нашёл муж, от которого она ушла в травене. Плёткина принесли в управу только потому, что мещанка Кубарева знала Фомича и позвала его.

— Я в июле бы и не поехал, — сказал Фомич. — А теперь еду. У меня, ваше высокородие, привычка сделалась.

Он положил на стол свою книжечку — уже вторую за год, потолще первой.

— Вот. Комната. Дверь цела, замок цел, окно на щеколде. Кровать сдвинута на четверть аршина, я примерил. Половик у порога подвёрнут углом. Сундучок открыт, а замок не сломан — стало быть, ключом.

— Ключ где?

— Ключ у него на шее висел, на гайтане. — Фомич перевернул страницу. — На шее и остался.

Ремизов поднял голову.

— То есть его открыли и вернули.

— Ключ вернули на шею, — сказал квартальный. — Я потому и записал.

Кулага у печи хмыкнул одобрительно.

— Ну, Кондратий Фомич, — сказал он. — Год назад вы бы этот ключ и не разглядели.

— Год назад, Тихомир Спиридоныч, я бы уже кого-нибудь взял, — сказал Фомич. — И он бы уже сознался.

Троих сводили в одно два дня.

Матвей Кожин, приказчик по мануфактуре, тридцати восьми лет. В травене на нём повисло три векселя на восемьсот рублей, поручителем по которым он подписался за приятеля, а приятель уехал. Кожин продал что мог, съехал от жены к сестре, потом от сестры — на съёмную, потом на другую съёмную. Прятался пять месяцев.

Устинья Лапина, двадцати девяти лет, жена мещанина Лапина, известного в трёх участках тем, что бил её при свидетелях. Ушла в травене, взяв узел и сорок рублей, скопленных за восемь лет. Пряталась шесть месяцев, съезжая четыре раза.

Захар Плёткин, сорока шести, весовщик с мучного склада. Летом дал показания против своего же хозяина по делу о недовесе, после чего ему трижды разбивали окна. С сентября жил под чужой фамилией.

— Ничего общего, — сказал Кулага, дочитав. — Долг, муж, показания. Три разных города, если по правде: они и жили в разных концах, и знать друг друга не могли.

— Общее есть, — сказал Ремизов.

— Что?

— Все трое прятались. Все трое сняли комнату под чужим именем. Все трое заплатили вперёд, чтобы хозяйка не ходила и не спрашивала.

— Это не общее, — сказал подьячий. — Это способ. Так всякий прячется.

— И всех троих нашли, — сказал Ремизов.

Он поехал на Мельничную сам и провёл в комнате Плёткина полтора часа.

Комната была узкая, в одно окно, на третьем этаже, с отдельной лестницей со двора. Хозяйка сдавала три такие и жильцов не спрашивала ни о чём, потому что платили вперёд.

— Кто к нему ходил? — спросил Ремизов.

— Никто, — сказала Кубарева. — За три недели ни одна душа.

— А он куда ходил?

— В лавку на угол. И всё.

— Никуда больше?

— Батюшка, он тут сидел, — сказала мещанка. — Он на улицу выйдет, оглянется и обратно. Я думала — пьющий, а он и не пил.

Ремизов осмотрел лестницу, двор, ворота.

Двор был проходной, но выходил в глухой переулок, и от переулка до ближайшей людной улицы было полторы сотни саженей.

— Гринька. Как ты найдёшь в Стрежне человека, который снял комнату под чужой фамилией, никуда не ходит и никому не пишет?

Писец подумал долго.

— Никак, — сказал он. — Разве что случайно на улице встретить.

— В городе двести тысяч человек.

— Тогда никак, — повторил Гринька.

— А их нашли троих, — сказал Ремизов. — За три месяца.

К Марье Кузьминой он всё-таки зашёл — через год после того, как она первый раз стояла перед ним в сенях и говорила «я кипячу».

Девчонка, которую летом поили с ложки двое суток, сидела на крыльце и лущила горох. Она была ещё худая, но уже сердитая, а это, по словам Штофа, лучший признак.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуй. Как звать?

— Дуняша. — Она посмотрела на него. — Вы тот, который управа.

— Тот.

— Мамка говорит, вы Прошку из тюрьмы вынули.

— Из тюрьмы никого не вынимал, — сказал Ремизов. — Не дал посадить, это другое.

Дуняша подумала.

— Всё равно.

Марья вышла на крыльцо, вытирая руки.

— Не докучает?

— Нет.

Они постояли. С реки тянуло холодом, и на Ситной пахло дымом — топили рано.

— Я к вам по делу, — сказал Ремизов. — В листопаде тут, на Ситной, в мезонине у Никишиных жила женщина. Устинья.

— Знаю, — сказала Марья, и лицо у неё стало другим. — Знала.

— Вы с ней говорили?

— Говорила. — Она помолчала. —