Найти спрятанного - Александр Фрост

Ему было лет двенадцать, звали Филькой — Ремизов подумал, что за год это уже третий Филька в его делах, — и он ревел от страха, пока Сазонов не дал ему пряник.

— Дядька, — сказал он, отревевшись. — Я его не знаю. Он мне у Пятницкого даёт полтину и говорит: сходи туда-то, возьми деньги и вещь, принеси на угол Овражной и Слепого переулка, положи под доску.

— Под какую доску?

— Там мостки. Под третью.

— А он?

— А он потом берёт.

— Ты его видел?

Филька шмыгнул.

— Один раз. Он вечером пришёл, я нарочно спрятался посмотреть.

— Какой он?

— Обыкновенный, — сказал мальчишка. — Немолодой. В тёмном. — Он подумал. — Он хромает маленько. На правую.

Ремизов записал.

— А собака при нём была?

— Не было, — сказал Филька. — Дядька, а я в тюрьму пойду?

— Не пойдёшь, — сказал Ремизов. — Ты пойдёшь и завтра положишь под доску всё, как всегда.

Мальчишка вытаращился.

— Как всегда?

— Как всегда, — сказал Ремизов. — И даже не оглянешься.

В управе на столе лежали две записки: одна от ростовщика, другая от мучного хозяина.

Обе — печатными буквами. Обе — с адресом, с приметой входа и с чужим именем, под которым жил разыскиваемый.

Обе — на одинаковой серой бумаге.

Ремизов положил их рядом и долго смотрел.

— Гринька. Что видишь?

— Одна рука, — сказал писец. — Буквы одинаковые, и вот тут, у «а», хвостик влево.

— Ещё?

— Бумага одна.

— Ещё.

Гринька смотрел долго.

— Ваше высокородие, — сказал он наконец. — А почему они оба опоздали?

Ремизов не ответил.

— Ростовщик получил записку и поехал на другой день, — медленно сказал Гринька. — И там уже был покойник. Мучной поехал через три дня — и там уже был покойник. Оба заплатили за адрес и оба приехали на готовое.

— Дальше.

— Значит, тот, кто находит, приходит первым, — сказал писец.

Кулага у печи очень тихо выругался — первый раз за год.

— Он их находит по заказу, — сказал Ремизов. — И убивает до того, как заказчик приедет. Потому что заказчик всё равно не пойдёт заявлять: он сам платил за незаконный розыск.

— И потому что у них при себе деньги, — сказал Кулага.

— И потому что у них при себе деньги, — согласился Ремизов. — Человек, который прячется, носит всё на себе. И его никто не хватится, потому что он и так пропал.

Он отошёл к окну.

— Гринька. Считай вслух. Он берёт двадцать пять рублей за розыск.

— Двадцать пять.

— За три месяца — трое найденных, о которых мы знаем. Семьдесят пять рублей.

— Семьдесят пять.

— А у Кожина при себе было?

Писец полистал.

— Сестра говорит, он в серпене продал часы и перстень. Рублей до трёхсот.

— У Лапиной сорок. У Плёткина в сундучке, по словам хозяйки, лежало «немало».

Ремизов повернулся.

— То есть розыск приносит ему двадцать пять, а покойник — от сорока до трёхсот. Розыск — это не промысел, Гринька. Это способ выбирать.

Кулага медленно поднялся со своего места у печи.

— Выбирать кого? — спросил он.

— Того, кто уже спрятался, — сказал Ремизов. — Он не ищет жертву. Ему её приносят. Заказчик сам платит за то, чтобы указать человека, которого никто не хватится.

В управе долго молчали.

— Сколько же их всего? — сказал наконец Кулага.

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Мы взяли троих за три месяца, потому что они были в трёх разных участках и попались мне на глаза. А он в городе восемь лет.

Под доску на углу Овражной и Слепого переулка Филька положил свёрток в четверг, в шесть вечера, и не оглянулся.

За мостками смотрели трое: Сазонов из окна лавки напротив, городовой Гаврюшин с чердака и сам Ремизов — из-за поленницы во дворе через дорогу.

Они просидели до полуночи.

В полночь Ремизов послал Гриньку за сменой, и они просидели до утра.

Свёрток лежал под доской.

Он пролежал там четверг, пятницу и субботу, и в воскресенье вечером Ремизов велел его вынуть.

— Не пришёл, — сказал Сазонов. Он был серый от бессонницы и злой. — Ваше высокородие, откуда он узнал?

— Не узнал, — сказал Ремизов. — Он и не должен был приходить.

— То есть как?

— Мальчишку взяли во дворе у ростовщика в понедельник, при людях. Ростовщик живёт на Кузнечной, у него в доме прислуга, во дворе дворник, напротив мастерская. — Ремизов потёр глаза. — К вечеру об этом знала вся Кузнечная. Ему не надо было следить за нами. Ему довольно было послушать.

— Значит, мы его спугнули.

— Значит, мы его спугнули, — сказал Ремизов.

Он сказал это ровно и после долго молчал, потому что говорить было нечего: спугнули не «мы», а он, велев взять мальчишку среди дня во дворе, где двадцать глаз.

Овражную сторону обходили четыре дня.

Фомич взял двоих городовых и обошёл всё за Кожевенным оврагом: спрашивал, кто держит лошадь, кто живёт на отшибе, кто покупает много мяса.

Он записал одиннадцать дворов.

Из одиннадцати восемь отпали сразу: семьи, соседи, вид на улицу. Три остались.

— Вот этот, — сказал квартальный, тыкая в план коротким пальцем. — Заимка за Слепым, к оврагу. Стоит на отшибе, кругом ивняк. Двор глухой, ворота высокие, лошадь есть.

— Кто хозяин?

— Записан за вдовой Тарасовой, померла шесть лет назад. Наследников нет. По бумагам стоит пустой.

— А по правде?

— А по правде, — сказал Фомич, — там третьего дня топили. Я дым видел.

Ремизов посмотрел на него.

— Вы туда не ходили?

— Не ходил, — сказал квартальный с достоинством. — Вы велели: найду — не подходить, записать и вернуться. Я и вернулся.

— Кондратий Фомич.

— Ну?

— Спасибо.

Фомич засопел и полез за книжечкой, которая была ему сейчас не нужна.

Заимку обложили в ночь на пятницу, и ничего не вышло.

Дом был пуст. Печь холодная третьи сутки. В сенях — сено, в углу двора — свежий навоз, но лошади нет, телеги нет, хомута нет.

Ремизов обошёл двор с фонарём.

За домом,