Найти спрятанного - Александр Фрост

В управе стало очень тихо.

Кулага снял очки, протёр их и не надел.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Есть такая чудь?

Подьячий ответил не сразу.

— Есть, — сказал он. — Только я про неё знаю столько же, сколько всякий: слыхал, а не видал.

— Как называется?

— Ловчак.

Он произнёс это слово и сам поморщился, будто оно было невкусное.

— Ловчая чудь, — сказал он. — Первого разряда.

— Первого — это какого?

— Опасного, — сказал Кулага. — У нас три разряда обыкновенных: третий — домашняя, вроде дымника; второй — при людях работающая, вроде омутника; и особый, первый — та, которую держать можно только по гильдейскому разрешению, поштучно, с записью, с поручительством и с ежегодным осмотром. — Он посмотрел на Ремизова. — Первого разряда в Стрежне, насколько я знаю, нет ни одной головы. И не было при мне ни разу.

— Что он умеет?

— Находить, — сказал подьячий. — Дай ему вещь человека — он тебя к человеку приведёт. Через город, через реку, через месяц.

Гринька сглотнул.

— Как собака?

— Не как собака, — сказал Кулага. — Собака идёт по следу, а след через три дня выветрится. А этот идёт по человеку.

Ремизов встал и медленно прошёлся вдоль стола, у которого лежали три дела.

Приказчик, прятавшийся пять месяцев. Женщина, менявшая жильё четыре раза. Весовщик, назвавшийся чужим именем и не выходивший из комнаты.

— Вот вам и «как», — сказал он.

— Ваше высокородие, — тихо сказал Гринька, — так это ж выходит, спрятаться нельзя.

Ремизов остановился.

— Выходит, что нельзя, — сказал он. — И, Гринька, запомни: с этой минуты мы ведём не три убийства.

— А что?

— А то, что кто-то в этом городе умеет найти всякого. И, судя по трём покойникам, берёт за это деньги.

Милава Ратмировна выслушала слово «ловчак» и сказала:

— В Стрежне их нет.

— Уверены?

— Разрешения первого разряда выдаёт канцелярия магистров и вносит в отдельный список. Список короткий: на всю империю сорок девять голов. Из них ловчаков — одиннадцать. — Она положила перчатки на стол. — Все одиннадцать в столице, при казённых учреждениях, и по каждому осмотр дважды в год.

— Значит, есть двенадцатый.

— Значит, есть двенадцатый, — согласилась Милава Ратмировна. — И это, Андрей Ильич, скверно настолько, что я даже не буду делать вид, будто нет.

Она помолчала.

— Ловчак — не оружие. Он никого не рвёт и не душит, он вообще не трогает людей. Он находит. Просто держать его без разрешения — три года крепости. Отдавать его внаём — семь.

— Отчего так строго?

— Оттого, что за триста лет выяснилось, — сказала она, — что человек, которого нельзя потерять, — это очень удобно, покуда речь идёт о беглом каторжнике. А потом оказывается, что беглых каторжников мало, а должников много.

Гильдейские разрешения на первый разряд Ремизов читал два дня — не потому, что надеялся найти двенадцатого, а потому, что хотел понять, как это устроено.

Он нашёл другое.

За последние двадцать лет в списке значилось два ловчака, снятых с учёта: один — по смерти, второй — с пометой «утрачен при перевозке».

«Утрачен при перевозке» стояло девять лет назад.

— Кто вёз? — спросил он.

Милава Ратмировна пробежала строку глазами.

— Служитель гильдейской перевозки Северьян Гнедич, — прочла она. — Сопровождал ловчака из столицы в губернский город Оверье. По донесению, на переправе через Тесьму паром снесло течением, клеть с чудью ушла в воду.

— И?

— И Гнедич уволен с службы без пенсиона, — сказала она. — За небрежение.

— А ловчака искали?

— Ловчака признали утраченным.

Ремизов посмотрел на неё.

— Милава Ратмировна. Как ищут утонувшего ловчака?

— Никак, — сказала она. — Он либо утонул, либо нет.

— И это никого не обеспокоило?

— Это обеспокоило многих, — сказала она. — Было дознание. Гнедича допрашивали трижды, паромщиков — дважды, реку обшаривали баграми две недели. Клеть нашли.

— Пустую?

— Разбитую, — сказала Милава Ратмировна. — Дверца сорвана. Это, впрочем, ничего не доказывает: клеть о камни било.

— И на этом кончили.

— На этом кончили, — сказала она. — Девять лет назад, в четырёхстах верстах отсюда, при трёх свидетелях, из которых двое уже умерли.

Дома Ремизов в тот вечер разложил перед собой штофовский лист и сидел над ним до третьих петухов.

Два столбца. Рост, вес, обхваты, возраст. Померено дважды, и во второй раз человек легче на девятнадцать фунтов.

Он взял чистый лист и записал то, что знал наверняка.

Расчёт называется «по обряду переноса». В нём две стороны: исходная и обратная. Исходная определяется по носителю. Обратная — по якорю. И вот под словом «якорь» стоит мерная запись человеческого тела.

Он подчеркнул последнее слово и посидел.

Потом вспомнил магистра с быстрыми глазами: «Вы болели с тех пор, как здесь? Раны, порезы? Быстро?» — и то, как тот записывал, не поднимая головы. И слово «для расчёта».

Для расчёта.

Ремизов сидел в тёплой комнате на Мытной, за стеной похрапывала Степанида, и он чувствовал, как внутри поднимается что-то, чего он себе полтора года не позволял.

Он загнал это обратно.

«Не спеши, — сказал он себе. — У тебя два столбца цифр и лекарь, который сам сказал, что в чародействе не понимает. Ты за год трижды был уверен и трижды ошибался: истопник в остроге, племянник в игорном доме, купец на именинах. Ты не станешь строить на двух столбцах».

Он взял перо и приписал внизу листа одну строку — как приписывал всегда:

«Проверить. Что мерят и когда мерят. Кто мерил меня».

Потом отложил лист, задул лампу и полтора часа не мог заснуть.

Северьяна Гнедича искали неделю и не нашли.

Он числился в мещанской книге Стрежня — приписался восемь лет назад, — и по книге жил в собственном доме на Овражной, и дома этого не было.

То есть дом был. В нём жила семья портного, купившая его пять лет назад у мещанина Гнедича, и портной показал купчую.

— А сам он куда съехал?

— Не сказывал, — развёл руками портной. — Деньги взял и ушёл.

В мещанской управе адреса не меняли с восьмого года. В податной книге