Найти спрятанного - Александр Фрост

— Она чего-нибудь боялась в последние дни?

— Она всегда боялась, — сказала Марья. — Она полгода боялась. А в конце... — Она нахмурилась. — В конце она мне сказала одну вещь, я подумала — с испугу.

— Что сказала?

— Что за ней ходит собака.

Мужа Лапиной привели в тот же вечер, и Ремизов на него посмотрел и понял, что версия Сазонова умерла.

Лапин был пьян и плакал.

Он плакал не по жене — он плакал по себе, и это было отвратительно, и это было очень убедительно. Он рассказал, что искал её полгода, что ходил по всем родственникам, что нанимал мальчишек смотреть у рынков, что дал объявление в «Листке» и заплатил за него рубль двадцать.

— Нашли?

— Не нашёл, — сказал Лапин и снова заплакал.

— А как узнали, что она умерла?

— Так мне сказали. В участке.

Сазонов, стоявший у стены, кивнул неохотно.

— Он и вправду её искал, — сказал он потом, в коридоре. — Я его полгода гонял, он ко мне четыре раза приходил заявлять. Я его гнал, потому что жена от мужа ушла — это не пропажа.

— Он мог найти и не сказать вам.

— Мог, — согласился квартальный. — Только он в ту ночь сидел в холодной у меня в участке за драку. С девяти вечера до утра.

Хозяек и соседей опрашивали четыре дня, порознь, и спрашивали не про собаку.

Ремизов запретил.

— Ни слова про собаку, — сказал он Гриньке и Сазонову. — Спрашивайте: что необыкновенного было в те дни во дворе, на улице, у ворот. Пусть скажут сами.

— А если не скажут?

— Тогда, значит, нечего говорить.

Сказали двое из одиннадцати.

Хозяйка с Гончарной, у которой снимал Кожин, вспомнила, что за неделю до того «мужик с собакой» стоял у колодца во дворе, будто поил, а собака не пила.

Дворник с Ситной вспомнил, что гонял со двора чужую собаку, «серую, вислую», и что она ушла молча.

— Молча, — повторил Ремизов.

— Молча, — подтвердил Сазонов. — Он говорит: гнал, замахивался, а она даже не гавкнула. Он говорит: я тогда подумал, что глухая.

Ремизов посмотрел на своих.

— Кто-нибудь видел человека?

— Все видели человека, — сказал квартальный. — И никто его не запомнил. Мужик и мужик. Кубарева говорит — в тёмном. Дворник говорит — в кафтане. Хозяйка с Гончарной вовсе не глядела.

— А собаку запомнили все.

— Все, — сказал Сазонов. — И, ваше высокородие, все трое сказали одно и то же слово.

— Какое?

Квартальный заглянул в свои листы.

— «Не по себе», — прочёл он.

Штоф пришёл с тремя заключениями и разложил их веером.

— Одна рука, — сказал он.

— Уверены?

— Уверен, что похоже, и не уверен, что одна, — сказал лекарь. — Вы знаете разницу, я вам её год объясняю. Всем троим — удар сзади, сверху вниз, тяжёлым и узким. Не полоса, не доска. Что-то вроде кистеня или молотка с длинной ручкой.

— Ограблены?

— В том и штука. — Штоф постучал пальцем по бумагам. — У Кожина при себе не нашли ничего. У Лапиной не нашли сорока рублей, которые она, по словам сестры, носила зашитыми в подкладку. У Плёткина сундучок открыт ключом и пуст.

— Значит, грабёж.

— Значит, грабёж, — сказал лекарь. — Только грабители, Андрей Ильич, не находят людей, которые прячутся. Грабители берут того, кто под фонарём.

Наместник в тот год стал заметно старше и заметно спокойнее.

Он выслушал про троих, посмотрел на план и спросил только:

— Год назад вы бы принесли мне это на третьем покойнике?

— Я бы принёс это на третьем покойнике, — сказал Ремизов. — Разница в том, что год назад вы бы велели закрывать.

— Вероятно. — Тучков-Заречный откинулся. — Что вам нужно?

— Пока ничего. Мне нужно понять, как их находят.

— А когда поймёте?

— Тогда мне понадобятся люди.

Наместник кивнул и придвинул к себе бумаги, показывая, что разговор кончен. Но, когда Ремизов был уже у двери, сказал:

— Андрей Ильич. Три человека, которые прятались.

— Да.

— Я, знаете, всю жизнь думал, что спрятаться в городе — дело нехитрое. Съехал, назвался иначе, и всё.

— Так оно и есть.

— Значит, было, — сказал наместник и больше не поднял головы.

Вечером Ремизов разложил на столе план Стрежня — тот самый, штофовский, с прошлого лета, — и поставил на нём три булавки.

Гончарная. Ситная. Мельничная.

Три конца города. Между первой и третьей — четыре версты.

— Что скажешь? — спросил он Гриньку.

— Ничего не скажу, — честно ответил писец. — Тут никакого пятна не выходит.

— И не выйдет. Тут не вода.

Ремизов посмотрел на булавки.

— Гринька. Летом мы искали причину, которая сидит в одном месте, и она сидела в одном месте. А теперь у нас причина, которая ходит.

Он взял четвёртую булавку и подержал в руке.

— Трое за три месяца. Каждый прятался по-своему, от разных людей, в разных концах. И каждого нашли.

Он положил булавку обратно в коробочку.

— Я не понимаю, как, — сказал он. — И меня это, признаться, беспокоит больше, чем то, кто.

В управу зашёл Фомич — на этот раз даже не сказав, что мимо шёл.

— Ваше высокородие. Я тут одну вещь вспомнил и весь день с ней хожу.

— Говорите.

— Кубарева, хозяйка. — Квартальный полистал книжечку. — Она мне вчера сказала, а я записал и не подумал. Дней за пять до того, как Плёткина нашли, у неё во дворе стояла собака.

— Собака?

— Она сказала: собака чудная. — Фомич поднял глаза. — Стояла у крыльца, смотрела на окна и не лаяла. И при ней был человек на верёвке. То есть собака на верёвке, а человек её держал.

— И что?

— А то, — сказал Фомич, — что она эту собаку видела дважды. Первый раз во дворе, второй раз через день, на углу. И оба раза, говорит, ей сделалось не по себе.

Ремизов медленно отложил перо.

— Кондратий Фомич. Она сказала «собака» или «вроде собаки»?

Квартальный посмотрел в книжечку и прочёл по складам, как записал: