Особые предметы - Александр Фрост

Шестнадцать дней Морозов считал по часам.

Он проделал это в первый же вечер, вернувшись домой в Печатников переулок: сел за стол, разложил бумагу и расписал положение так, как расписывал чужие дела, — без утешений и без злости.

Что известно противнику. Что чиновник Морозов А. П., прибывший из губернии в декабре двенадцатого года, за полтора года раскрыл семь дел, состоял в личных сношениях с лицом из наблюдательного производства и имеет в формуляре странности, объясняемые контузией, которой в бумагах нет.

Что противник намерен установить. Соответствие внешних примет паспортной книжке.

Что будет установлено. Несоответствие.

Приметы прежнего Морозова он знал наизусть, потому что выучил их в тот же вечер, когда получил из губернии копию формуляра.

Рост два аршина семь вершков с половиной — совпадает.

Волосы тёмно-русые — совпадают.

Глаза серые — совпадают.

Особые приметы: рубец от ожога на левом предплечье длиною три вершка.

Рубца не было.

Дальше он расписал выходы.

Первый: подделать. Свести где-нибудь ожог за две недели так, чтобы он выглядел десятилетним, невозможно физически. Свежий ожог виден врачу с порога.

Второй: купить врача. Возможно. Стоит, вероятно, рублей пятьсот, и он даже знал в Москве двоих, кто взял бы. И тогда он окончательно перестаёт быть тем, кем прожил в этом веке полтора года: человеком, который не подделывает бумаг.

Третий: бежать. Куда — некуда. У него нет ни денег, ни второго имени, ни страны, где не спрашивают паспорта.

Четвёртый: не явиться. Тогда через неделю его отстранят и назначат дознание, и на дознании примут те же приметы, только уже с конвоем.

Был и шестой, о котором он подумал в первую же ночь и который отмёл через минуту.

Пойти к Ивану Ивановичу.

Человек, проживший полтораста лет под семью именами и трижды менявший сословие, знал о паспортной части империи то, чего не знал никто, и, вероятно, устроил бы всё за неделю: новую книжку, нового писаря, новую биографию.

И с этой минуты Морозов принадлежал бы ему целиком.

Он вычеркнул шестой пункт и приписал сбоку: «Дороже, чѣмъ каторга».

Пятый Морозов записал последним и подчеркнул.

«Оспорить не примѣты, а запись».

Он смотрел на эту строчку долго.

Мысль эта пришла ему не из юриспруденции, которой он в этом веке не знал, а из ремесла.

За полтора года он семь раз доказывал в суде вину человека и всякий раз строил доказательство на бумагах: на записи в книге, на рецепте, на счёте, на конторской ведомости. И всякий раз защитник пытался сделать одно и то же — усомниться в бумаге.

Дважды у защитников почти получилось.

Теперь эту работу предстояло проделать самому и против себя.

За полтора года в этом веке он выучил про империю одну вещь, которая была её главной слабостью и её главной силой одновременно: она вся стояла на бумаге, а бумагу писали люди.

Писари. За пятнадцать рублей в месяц. Сотнями в день.

И всякая паспортная книжка, всякий формулярный список, всякая метрическая выпись были не истиной, а тем, что однажды записал усталый человек с пером.

Значит, вопрос был не в том, есть у него рубец или нет.

Вопрос был в том, кто и как этот рубец вписал.

Он потратил тридцатое июня на то, чтобы разобраться в устройстве, — и разобрался.

Разбирался он в отделении, официально: попросил у Бекетова свод узаконений о паспортах и просидел над ним день, объяснив, что готовится к делу о подложных видах.

Объяснение было почти правдой: такое дело в столе действительно лежало.

Паспортная система империи была сложна и при этом дырява насквозь.

Крестьянин, уходя из деревни, получал не паспорт, а увольнительный вид или паспортную книжку, выправленную в волостном правлении. Приметы в неё вписывал волостной писарь. Мещанин получал книжку в городской управе, чиновник — по месту службы. Никакой единой картотеки не существовало: сведения о человеке лежали там, где он приписан, и нигде больше.

Фотографических карточек в паспортных книжках не было.

Отпечатки пальцев брали только у судимых.

То есть личность человека в этой стране удостоверялась ровно двумя способами: бумагой, которую написал писарь, и людьми, которые могли сказать «это он».

И оба способа Морозов знал, как выпотрошить: первым способом он полтора года ловил преступников, вторым — устанавливал покойников.

Он записал внизу листа: «Опасность не отъ бумаги. Опасность отъ людей, знавшихъ его въ губерніи».

И вот это было по-настоящему скверно.

Потому что в уездном городе, откуда приехал прежний Морозов, оставалась сестра.

Первого июля он пошёл к Пересветову и рассказал.

Не всё, разумеется. Он рассказал ровно то, что можно было проверить и что через две недели всё равно вскрылось бы.

— Ваше превосходительство. По освидетельствованию будет расхождение.

Пересветов оторвался от бумаг.

— Какое?

— В паспортной книжке значится особая примета: рубец от ожога на левом предплечье. Рубца у меня нет.

Начальник отделения очень медленно отложил перо.

— Как это — нет?

— Так, — сказал Морозов. — Нету.

— А был?

— Не знаю, — сказал Морозов, и это было почти правдой. — Я знаю, что в книжке он записан, а на руке его нет.

Пересветов встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна.

— Александр Петрович, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы отдаёте себе отчёт, что это значит?

— Отдаю.

— Это значит, что вы — не вы.

— Это значит, — сказал Морозов, — что либо я не я, либо запись неверна. Из двух объяснений первое интереснее, а второе вероятнее.

Пересветов обернулся.

— Отчего вероятнее?

— Оттого, ваше превосходительство, что паспортные книжки в уездных управлениях пишутся писарями с чужих слов и без осмотра, — сказал Морозов. — Вы двадцать девять лет служите. Скажите честно: вам случалось видеть в паспортной части человека, которого раздевали, чтобы записать приметы?

Пересветов помолчал.

— Не случалось, — сказал он наконец.

— И мне не случалось. Приметы вписывают со слов и по образцу. Рост берут на глаз, цвет глаз — как покажется, а особые приметы владелец называет сам.

— И вы полагаете...

— Я полагаю, — сказал Морозов, — что докажу это документально. Не в общем виде, а по конкретной губернии, по конкретному году и, если повезёт, по конкретному писарю.

Пересветов долго смотрел на него.

— Знаете, что меня в вас поражает? —