Особые предметы - Александр Фрост

— Всякий другой, — сказал Морозов, — не служил бы в сыске.

— Это тут при чём?

— При том, что я третий год ловлю людей, которые пытались скрыть маленькое несоответствие, — сказал Морозов. — И все они попались не на несоответствии, а на попытке его скрыть. Гриша Лоскутов попался на щипцах, которыми запирал дверь. Сын купца Ковригина — на банке краски, купленной за трое суток. Трубочист — на рецепте. Всякий раз человек делал лишнее движение, чтобы прикрыть первое, и это лишнее движение его и губило.

Пересветов побарабанил пальцами.

— А вы, стало быть, лишнего движения делать не станете.

— Я стану делать движения, — сказал Морозов, — но все они будут записаны в производстве, за моей подписью и с числом. Это, ваше превосходительство, единственный способ.

— Это тут при чём?

— При том, что я третий год ловлю людей, которые пытались скрыть маленькое несоответствие, — сказал Морозов. — И все они попались не на несоответствии, а на попытке его скрыть.

Пересветов помолчал и сказал ещё одно, и вот это Морозов запомнил.

— Александр Петрович. Я вас не спрашиваю, кто вы такой.

— Благодарю.

— Не благодарите, я не из деликатности, — сказал начальник отделения. — Я не спрашиваю оттого, что мне это невыгодно. Покуда я не знаю, я могу писать в бумагах, что не знаю, и это будет правдой. А как узнаю — обязан доложить.

Он сел за стол.

— И ещё. За полгода вы у меня раскрыли два дела, которые лежали годами, и раскрыли честно. Такие чиновники, милостивый государь, редки настолько, что я готов терпеть при них многое. Но вы имейте в виду одно: я вас прикрываю не потому, что вы мне милы. Я вас прикрываю, покуда вы полезны.

— Понимаю.

— Тогда сговорились.

Дело, которое всё решило, легло ему на стол четвёртого июля, и легло случайно.

Июль в Москве начался жарой и разговорами.

Тридцатого июня — за сутки до возвращения Морозова — газеты напечатали известие об убийстве в Сараеве наследника австро-венгерского престола, и Москва обсуждала это ровно так, как обсуждают дальнее происшествие: с интересом и без беспокойства.

Морозов читал эти газеты и молчал.

Он знал, что будет через пятьдесят дней. Он знал числа. И всякий раз, слыша в трактире или в отделении, как кто-нибудь говорит «до нас не дойдёт, у них там всегда стреляют», он испытывал то самое чувство, о котором предупреждал Свищов: не превосходство, а неловкость.

Люди вокруг не были ни глупы, ни слепы. Они просто не были там, где был он.

Бекетов, впрочем, беспокоился.

— Александр Петрович, — сказал он второго июля, отложив газету. — Мне это не нравится.

— Что именно?

— Тон, — сказал Бекетов. — Я читаю петербургские газеты, и тон переменился за три дня. Так пишут, когда решение уже принято, а публику приучают.

Морозов посмотрел на него с уважением.

Аполлинарий Львович не знал ничего, не мог знать и всё-таки за трое суток вычитал из газетных передовиц то, до чего европейские канцелярии дойдут только к концу месяца.

— Вы полагаете, будет война?

— Я полагаю, что её хотят, — сказал Бекетов. — А это, к сожалению, почти одно и то же.

Верней сказать, дело легло по обыкновению: как всё дрянное и лишнее.

В Хамовнической части при обыске по краже был задержан приказчик мануфактурного склада. Кража к нему отношения не имела — украл другой, — а приказчик был взят по недоразумению и через сутки подлежал освобождению.

Но при проверке документов пристав обратил внимание, что паспортная книжка у него в порядке, а сам он на неё не походит.

Точнее: походил на всё, кроме одного.

В книжке значилось: «на правой рукѣ у большого пальца недостаётъ первой фаланги».

Все фаланги были на месте.

Задержанного звали, по книжке, Егор Кузьмич Пимшин, крестьянин Рязанской губернии, тридцати шести лет.

Морозов, прочитав, в первую минуту не поверил совпадению и проверил себя: не подстроено ли.

За полтора года он выучил, что совпадений в его ремесле не бывает, а бывают недоследованные связи, и первое, что следовало сделать, — установить, откуда взялось дело.

Установил за час. Обыск в мануфактурном складе производился по краже, заявленной третьего июля хозяином соседней лавки; пристав Хамовнической части действовал по своему усмотрению; документы проверяли у всех служащих подряд.

Никакой подстройки. Чистая случайность — из тех, что бывают раз в год и приходятся точно на нужную неделю.

Дело переслали в сыскное отделение как «о лице, проживающем по чужому виду», и Пересветов, прочитав бумагу, вызвал Морозова и молча положил её перед ним.

Морозов прочёл.

Прочёл дважды.

— Совпадение? — спросил он.

— Совпадение, — сказал Пересветов. — Такие дела у нас проходят по два-три в год. Просто это выпало на нынешнюю неделю.

Он побарабанил пальцами.

— Берите. И, Александр Петрович... я вам его дал нарочно, и вы это понимаете.

— Понимаю, — сказал Морозов.

— Тогда я скажу вслух, чтобы после не было обид. Я вам дал дело, в котором вы будете изучать, как в этой империи ловят человека, живущего по чужому паспорту. — Пересветов посмотрел прямо. — Вы будете это изучать за казённый счёт и по казённой надобности. А что вы из этого вынесете для себя — меня не касается.

Он позвал Гвоздёва и объяснил задачу.

— Спиридон Афанасьевич, мне нужно всё, что можно узнать о человеке, не спрашивая его самого. Где живёт, с кем, давно ли, чем платит, кто его знает в Москве дольше четырёх лет.

— Сделаем, — сказал надзиратель и, помявшись, прибавил: — А только, ваше высокоблагородие, я вам скажу наперёд: такого не поймаешь ни по одному следу.

— Отчего?

— Оттого, что он восемь лет одно и то же говорит, — сказал Гвоздёв. — Такого можно взять либо очной ставкой с земляком, либо ежели он сам собьётся.

Морозов посмотрел на него.

Старый московский надзиратель, за двадцать лет не написавший ни одной инициативной бумаги, только что назвал ему единственные два способа, которыми возьмут его самого.

— Земляком, — повторил Морозов. — Спиридон Афанасьевич, а если земляка нет?

— Тогда, — сказал Гвоздёв, — только ежели сам собьётся.

Пимшина Морозов допрашивал в тот