За кого некому спросить - Александр Фрост

Осенью пятнадцатого года Москва наполнилась людьми, которых никто не считал.

Морозов помнил это лето по газетам и по бумагам.

В мае немцы прорвали фронт под Горлице. В июне оставили Перемышль, в июле — Варшаву, в августе — Ковно, Брест и Вильно. К сентябрю линия фронта отошла на пятьсот вёрст к востоку, и в тылу у неё осталось то, что после назвали великим отступлением, а тогда не называли никак.

Он знал заранее, что так будет.

Он знал это с четырнадцатого года, помнил приблизительные сроки и не мог сделать ничего.

И всё-таки, когда это началось, оказалось, что знание не помогает вовсе: он читал в газетах об оставлении городов, названия которых помнил по школьному курсу другого века, и обнаруживал, что от этого не легче, а тяжелее.

Потому что в курсе не было беженцев.

Их называли беженцами, и это слово вошло в русский язык в том году: до августа четырнадцатого его почти не употребляли, а к сентябрю пятнадцатого оно стояло в газетных заголовках каждый день.

Их было, по разным подсчётам, от двух до четырёх миллионов.

Летом, при отступлении, с занимаемых губерний снималось всё: не только те, кто уходил сам, но и те, кого выселяли — по распоряжению военных властей, полосой в двадцать вёрст, со скотом и без скота, с имуществом и без него.

Их гнали на восток по трактам и по железным дорогам.

К осени эти люди дошли до Москвы.

Морозов видел их каждый день.

На Брестском и на Александровском вокзалах стояли эшелоны — теплушки, из которых выгружали людей партиями по четыреста и по шестьсот человек. При вокзалах развернули питательные пункты. В городе открылись беженские общежития: в манеже, в цирке, в двух театрах, в десятке школ.

По улицам ходили люди с мешками и с детьми, спрашивая дорогу к комитету.

Комитетов было несколько: городской, земский, «Татьянинский», национальные — польский, латышский, литовский, еврейский.

Все они вели свои списки, и списки эти не сходились между собой.

Морозов разобрался в этом за первую же неделю и разобрался с профессиональным изумлением.

Один и тот же человек, прибывший в Москву в августе, мог быть записан четыре раза: на питательном пункте при вокзале, в общежитии, в комитете своей народности и в городском комитете при выдаче пособия.

И мог быть не записан ни разу — если прошёл мимо всех четырёх.

Свести эти списки воедино не пробовал никто, и не оттого, что не догадались, а оттого, что для этого потребовалось бы человек тридцать переписчиков, которых не было.

Он ходил среди них по службе — отделение с сентября захлебнулось делами, и половина этих дел была беженская.

Кражи в общежитиях. Драки. Пропажа выданных вещей. Подложные удостоверения на пособие — их за осень появилось столько, что Бекетов завёл отдельное производство.

И — дела, которых прежде в Москве не бывало вовсе: о торговле местами.

Беженцу, приехавшему в Москву, полагалось пособие: сперва по двадцать копеек в день на душу, после по тридцати. Пособие выдавалось по спискам, и в списки надо было попасть.

К октябрю в городе завёлся промысел: за три рубля человека вписывали в список раньше очереди, за десять — приписывали к семье лишние души.

Морозов вёл три таких дела и по ним же и понял устройство: комитеты работали честно, но работали руками добровольцев, а добровольцем мог назваться кто угодно.

Искать сестру он начал двадцать второго сентября.

Он готовился к этому три недели — с того дня, как узнал, что губерния занята, — и все три недели откладывал, потому что не мог решить главного.

Решить надо было следующее.

Прасковья Петровна Ерёмина, урождённая Морозова, сорока девяти лет, вдова, сестра прежнего хозяина его тела, — единственный человек на свете, который узнает или не узнает его в лицо.

Если она жива и найдётся, произойдёт одно из двух.

Либо она посмотрит на него и скажет: это не мой брат. И тогда всё, что он выстроил за два года и восемь месяцев, кончится в одну минуту, и кончится не увольнением, а дознанием.

Либо она посмотрит и не скажет ничего, потому что он всё-таки в теле её брата, — и тогда начнётся другое: она будет с ним говорить, вспоминать, спрашивать про детство, и через неделю поймёт сама.

То есть искать её было опасно любым способом.

А не искать было нельзя.

Морозов объяснил себе почему — и объяснил без всякой сентиментальности, потому что не любил в себе сентиментальности.

Первое: она женщина сорока девяти лет, вдова, без средств, вышедшая из занятой губернии неизвестно когда и неизвестно как. Таких этой осенью в России были сотни тысяч, и умирали они тысячами.

Второе: он два года пользовался её братом. Он носил его имя, его пальто, его формулярный список и его чин. И, если довести это до конца, он два года пользовался и её братом в том смысле, что она третий год ждала от него писем.

И третье, самое неудобное.

Он написал ей в июле четырнадцатого письмо — то самое, подлое, про ослабевшую память, — и приложил двадцать пять рублей.

Она ответила ему в августе.

Письмо это Морозов хранил и перечитал в сентябре пятнадцатого трижды.

Оно было длинное, на четырёх страницах, писанное крупным старательным почерком, и в нём она подробно, как он и просил, напоминала ему домашние дела: про то, как их мать пекла пироги на Спаса; про соседей; про то, как он в детстве упал с крыши сарая и три недели пролежал.

И заканчивалось оно так:

«А что ты, Саша, памятью ослабѣлъ послѣ раненія, такъ ты не тужи. Я тебѣ буду писать всё, что помню, а ты читай и вспоминай. Я вѣдь помню за двоихъ: ты въ дому младшій былъ, а я тебя нянчила».

Морозов, прочитав это в первый раз в четырнадцатом году, три дня не мог работать.

Он ответил ей тогда — коротко, в двадцать строк, о службе и о погоде — и после писал ещё дважды: в декабре и в марте пятнадцатого.

Она отвечала на всякое письмо и отвечала длинно.

Последнее было от двенадцатого мая. В нём она писала, что у них тревожно, что через город идут обозы, что соседи собираются уходить, а она пока не решила, потому что дом и