За кого некому спросить - Александр Фрост

Было и четвёртое соображение, которое Морозов сформулировал последним и которое, по совести, весило больше трёх первых.

Он хотел на неё посмотреть.

За два с лишним года он выучил прежнего Морозова по бумагам: формуляр, рапорты, почерк, письма. Он знал, как тот строил фразу, как расписывался, как экономил на бумаге, дописывая до самого края листа.

И не знал о нём ничего человеческого, кроме одного письма сестры.

Женщина, писавшая, что помнит за двоих, была единственным живым источником сведений о человеке, чью жизнь он занял.

Это, разумеется, было плохим доводом для розыска. Морозов честно записал его в тетрадь и приписал сбоку: «Сіе къ дѣлу не относится».

Розыск он повёл так, как повёл бы всякий розыск: методически.

Он составил справку о том, что известно.

Известно было: город такой-то, уезд такой-то, губерния занята в июле. Прасковья Петровна проживала на Никольской улице в собственном домике. Последнее письмо от неё — от двенадцатого мая пятнадцатого года.

Дальше — ничего.

Он написал в три места: в губернское правление (эвакуированное, по сведениям, в Калугу), в Татьянинский комитет и в центральное бюро по регистрации беженцев.

Все три письма он писал не по казённой форме и не на бланке отделения.

Это он обдумал отдельно и решил твёрдо.

Чиновник сыскной полиции, разыскивающий человека по служебной бумаге, обязан указать основание. Основания у него не было: розыск частного лица по личной надобности в производство не заводится.

Оставалось писать от себя, за своей подписью, как пишут тысячи людей в такие месяцы, — и он написал именно так: «прошу не отказать в сообщении сведений о разыскиваемой мною сестре».

Слово «сестра» он вывел, помедлив, и после сидел над ним минуту.

И начал ходить по спискам сам.

Списки эти были устроены так, что найти по ним человека было почти невозможно.

Одни комитеты вели их по алфавиту, другие по эшелонам, третьи по губерниям выхода. В одних писали имя, отчество и возраст, в других — только фамилию и число душ. Половина списков была писана карандашом.

И главное: человек, прошедший через Москву в августе, мог значиться в четырёх списках или ни в одном.

Морозов обошёл за первые две недели одиннадцать учреждений и просмотрел, по грубому счёту, тысяч сорок фамилий.

Он не нашёл ничего.

К середине октября у него набралось одиннадцать однофамильцев: Ерёминых по московским беженским спискам значилось одиннадцать душ.

Он проверил всех.

Двое оказались мужчинами, четверо — детьми, трое — женщинами не того возраста.

Оставались две.

Первую он нашёл в общежитии при цирке: сорока шести лет, из Волынской губернии, при трёх детях.

Вторую — в Дорогомилове, у родни: пятидесяти двух, из-под Гродно.

Обе смотрели на него с той настороженностью, с какой в те месяцы смотрели на всякого чиновника, и обе отвечали одинаково: не она, не оттуда, не знаю.

Морозов записал обеих и вычеркнул.

Ходил он по этим учреждениям сам, вечерами и по воскресеньям, и ходил в штатском, не называя должности.

Это было неудобно: чиновнику сыскной полиции списки выносят через четверть часа, а частному лицу — через два, и то, если писарь в духе.

Но за три года Морозов выучил простое: как только он предъявляет бумагу, ему начинают помогать, а помогая — торопятся и смотрят невнимательно.

Частному лицу дают книгу и уходят.

Он просидел так одиннадцать вечеров.

К середине октября он выучил наизусть, как выглядят беженские списки: столбец фамилий, столбец возрастов, столбец «откуда» и графа «куда направлен», заполненная в половине случаев.

И понял ещё одно, о чём после написал в записке.

В этих списках не было графы «кем разыскивается».

Человека можно было записать при прибытии, но нельзя было отметить, что его ищут, — и оттого всякий, кто искал, обязан был перебирать сорок тысяч строк глазами.

А тридцатого сентября к нему в отделение пришла женщина.

Пересветов прислал её к нему сам, с запиской: «Александръ Петровичъ, примите. Я не знаю, наше ли это, а отказать не могу».

Женщине было лет тридцать пять. Она была в платке, в чужом пальто с чужого плеча, худая той особенной худобой, которая появляется у людей за три месяца дороги.

Она села, положила руки на колени и сказала:

— У меня дочь пропала.

Морозов придвинул бумагу.

— Как ваше имя?

— Ядвига Каминская, — сказала она. — Из-под Ломжи.

— Когда прибыли в Москву?

— В августе. Двенадцатого.

— Сколько вас было?

— Четверо, — сказала она. — Я, мать и двое детей. Мать в дороге померла, под Смоленском.

Морозов записывал.

— Расскажите про дочь.

— Стася, — сказала женщина. — Станислава. Одиннадцать лет.

И рассказала.

Прибыли в Москву на Брестский вокзал двенадцатого августа, эшелоном, в котором шло около шестисот человек. Их выгрузили, накормили на питательном пункте и записали.

После этого партию разделили: часть отправили в общежитие при манеже, часть — дальше, в Рязанскую губернию.

Каминская с детьми попала в манеж.

В манеже они прожили девять дней.

— И там ходила барыня, — сказала она. — Из комитета. Она записывала детей.

— Каких детей?

— Всяких, — сказала Каминская. — Она говорила: у кого дети без призора, у кого матери работать надо, — тех детей можно устроить. В приют, в семьи, в мастерские. Ученье, харчи, всё казённое.

— И вы согласились?

Женщина посмотрела на свои руки.

— Я согласилась, — сказала она. — Я, пан, три месяца в дороге. У меня двое, младшему четыре года, у меня ни денег, ни угла, ни языка толком. Мне сказали: девочку устроим в мастерскую, будет при деле, будет сыта, а вы сможете работать.

— Куда устроили?

— В мастерскую белошвейную, — сказала она. — Так сказали.

— Адрес?

— Не сказали.

Морозов положил перо.

— Как это — не сказали?

— Сказали: комитет знает, — сказала Каминская. — Сказали: приходите через месяц в комитет, вам скажут, где она, и свидание дадут.

— И вы пришли?

— Я пришла через две недели, — сказала она. — Мне сказали: рано, приходите через месяц. Я пришла через месяц. Мне сказали: такой записи нет.

В комнате стало тихо.

— Как — нет?

— Нет, — повторила женщина ровно. — Я говорю: барыня записывала, у неё книга была. Мне говорят: у нас таких барынь тридцать, вы которую разумеете? Я говорю: не знаю. Они говорят: как звать? Я говорю: не знаю.

Она подняла глаза.

— Пан, я её девять дней