Я стану лордом! - Иннокентий
Тишина.
— После той высоты у меня было одно правило, — сказал Вит. — Я его никому не говорил. Больше никаких дураков надо мной. Никаких дурацких приказов. Никогда. Ни от кого. Поэтому я ушёл в училище, преподавать. Поэтому развёлся. Поэтому… — Он махнул рукой. — Поэтому здесь. Лорд. Ты думаешь, я хотел стать лордом? Я хотел, чтобы надо мной никого не было. Чтобы никто больше не говорил мне: «днём, в девять, к приезду генерала».
Он посмотрел на строчки. Они висели и не гасли.
[Задача: второй носитель. Устранить.]
— А это, — сказал он, — дурацкий приказ. Самый дурацкий из всех, что мне давали. От того, кого я не знаю, кого не выбирал и кто меня не спросил. Который хочет есть. Который съел старика. Который съел Марту. — Он помолчал. — Я больше не выполняю дурацких приказов, Алёна. Это всё. Больше ничего.
Ленка смотрела на него.
И заплакала.
Не так, как в тот раз, когда у неё дрогнули плечи — один раз, и всё. Не так, как плачут на похоронах — тихо, достойно. Она плакала некрасиво, по-бабьи, взахлёб, закрыв лицо руками, раскачиваясь, с хлюпаньем и всхлипами, как плачут, когда держались слишком долго. Шуба сползла с плеч. Она не поправляла.
Вит сел рядом. Обнял её. Она уткнулась ему в грудь, в рубаху, и плакала, и тряслась, и он держал её и молчал.
— Я думала, — выговорила она наконец, сквозь слёзы, — я думала, ты возьмёшь. Я была уверена. Я посчитала. Ты всегда делаешь то, что выгодно.
— Это невыгодно, — сказал Вит.
— Я знаю. — Она всхлипнула. — Я знаю, что невыгодно. Нет такой графы.
* * *
Утром он снова пошёл к рыбакам.
Их было шестеро. Старики из Престола, бородатые, в овчинах, с пешнями. Сороки нашли их в рыбацкой слободе под городом и привели в лагерь. Они боялись. Посланный, бес, анафема. Но они знали лёд.
Он водил их по мысу и спрашивал. Где родники. Где течение. Где лёд в локоть, а где в ладонь. Они показывали. Тыкали пешнями в снег, ковыряли, нюхали воду в лунке. Говорили.
Мыс выдавался в Око на версту. Длинный, каменистый, с обрывом на конце. Узкий — у основания шагов триста. Дальше расширялся. Справа и слева от него — лёд. Ровный, белый, засыпанный снегом. Обманчивый.
— Тут, — сказал старший рыбак, тыкая пешней в снег в двухстах шагах от мыса, на восточной стороне. — Тут ключи. Со дна. Лёд снизу ест. Сверху — локоть. Снизу — пол-локтя, а местами четверть. Пешком пройдёшь. На санях — боязно. На коне — не ходят.
— А сто коней?
Рыбак посмотрел на него долго.
— Сто коней, пан, — сказал он, — тут на дне будут. Все.
Вит кивнул.
* * *
План он рассказал на совете вечером. Коротко.
Возы — на перешейке, у основания мыса. Двести возов, в два кольца, одно за другим. С суши к ним можно подойти только в лоб, по узкой полосе в триста шагов, между берегом и берегом. Девять тысяч в такую полосу не влезут. Влезут две, три. Остальные будут ждать.
Мразек это увидит. Мразек не дурак. Он не пойдёт в лоб всеми. Он пошлёт пехоту в лоб, чтобы держать. А конницу — в обход. По льду. Вокруг мыса. Чтобы ударить сзади, с озера, где возов нет.
Другой дороги у конницы нет. Слева от мыса — полынья у устья Ворны, там никто не ходит. Значит — справа. С востока. Мимо ключей.
— Четыре сестры, — сказал Вит, — встанут на берегу, у основания мыса. На пригорке. И будут бить не по рыцарям. По льду перед ними.
Тишина.
— По льду? — переспросил Радек.
— По льду. — Вит посмотрел на него. — Сегодня ночью рыбаки и сапёры Лутца пройдут по этому месту. Пешнями. Пропилят лёд. Не насквозь — до половины. Полосой. Шагов сто в длину. Засыплют снегом. А когда конница пойдёт по этой полосе — сёстры ударят. Четыре ядра в лёд. Лёд лопнет.
Тишина стала тяжёлой.
— Сколько их там будет? — спросил Ржига.
— Две тысячи, — сказал Вит. — Тяжёлая конница. Рыцари в латах. Кони в броне.
Он не сказал, сколько уйдёт под лёд. Он посчитал это заранее, ночью, по рыбацким словам и по карте. Ширина полосы. Длина. Плотность строя. Скорость коня.
Он посчитал. Получилось много.
Потом он перестал считать. Взял и перестал. Просто сидел над картой и не давал себе дойти до конца. Первый раз в жизни.
— Это не честно, — сказал Радек тихо. Пан. Сын пана. — Рыцари так не воюют. Подо льдом. Как крыс в бочке.
— Нет, — сказал Вит. — Не честно.
Он не стал объяснять. Радек долго смотрел на него. Потом кивнул.
* * *
Ночью в лагере пели.
Начал Ржига. Как всегда. Он сидел у костра у своего воза, с флягой в руке, с кожаным носом, сдвинутым набок, и вдруг затянул — хрипло, громко, на весь лагерь — свою песню. Ту самую, которую Вит слышал на стене в первые дни осады, которую Ржига пел, когда напивался, и от которой даже Магда краснела. Про попадью, мельника и бочку с пивом, в которую попадья залезла прятаться, когда пришёл поп. Двенадцать куплетов. С каждым — похабнее.
На втором куплете подхватил соседний костёр. На третьем — ещё три. На пятом пел весь лагерь. Пять тысяч глоток. Метляки, которые знали эту песню с детства, потому что её знали все. Ружицкие рыцари — сначала смущённо, потом во весь голос. Даже Шимон у своего костра шевелил обожжёнными губами.
Вит шёл по лагерю и слушал.
Они пели про попадью. Завтра половина из них, может, будет лежать на этом перешейке. А сегодня они пели про бочку с пивом и смеялись так, что падали с возов.
* * *
Ярек нашёл его у сестёр.
Пушки стояли на пригорке у основания мыса, под рогожами. Лутц спал рядом, на соломе, обняв Старшую. Вит стоял и смотрел на лёд. Где-то там, в темноте, в двухстах шагах, рыбаки с пешнями пилили полосу.
— Лорд, — сказал Ярек.
Вит обернулся. Мальчик стоял в снегу, в тулупе до пят, с книжкой вопросов в руках. Он был здесь, в лагере, при обозе: Дорота отпустила его пажом, хоть Вит и был против. «Он наследник Вранова, — сказала Дорота. — Пусть видит, за что».
— Ты почему не спишь?
— Мама спит, — сказал Ярек. Как будто это объясняло. Потом протянул книжку. — Вот. Возьмите.
— Зачем?
— Там вопросы. — Ярек смотрел на него снизу. — Все, какие были. Я вам их задавал, а