Другая жизнь Ромы Гончарова 4 - Поток Нейтрино
Ладонь соскользнула со второго моего локтя, и Лиза, окинув всех напоследок коротким взглядом, поспешила к дверям.
А мы с Ниной остались.
Ну что ж… раз сказал «вливаться», надо вливаться. Хуже Корфа уж явно никого не будет. Наверное.
Я натянул вежливую улыбку хорошего мальчика и повернулся к новым знакомым.
Алена оказалась невысокой миловидной девушкой с золотисто-русыми волнами до плеч и ямочками на щеках. Она подала руку первой и назвалась полностью, Аленой Левиной, будто фамилия должна была мне что-то сказать. Разочарую — не сказала. Впрочем, я постарался не подать вида и со всей отведенной мне при рождении деликатностью пожал ее ладонь.
Лида, высокая и рыжая, ручкаться не спешила, только кивнула. А Катя, крепкая девушка с русым каре, коротко пожала мою ладонь и сразу отпустила, кажется, не проявив особого интереса. Собственно, как и высокий Мирон с расстегнутой верхней пуговицей рубашки и самым расслабленным среди этой компании видом. Он вообще сказал «привет» и больше ничего.
Говорить с этими людьми мне было решительно не о чем, и будь я тут один, почувствовал бы себя отвратительно неловко. Но, по счастью, со мной была Нина, которую не церемонясь обняла Катя и тут же спросила про корт. Девушки оживленно заговорили о чем-то своем, сыпля фамилиями тренеров и датами сборов. Мирон переключился на Алену, очевидно, заканчивая прерванную нашим появлением фразу про какой-то ангар, где их неделю снимали при открытых воротах, и только Лида молчала, вполуха слушая болтовню приятелей. Обо мне, кажется, вообще все забыли.
Впрочем, ненадолго. Едва закончив злободневное и кипевшее на языке обсуждение последних новостей с Ниной, Катя неожиданно повернулась ко мне и, будто впервые увидела, воскликнула:
— Так это вы тот самый Гончаров! А я даже не сразу поняла. Вы же набрали пятьсот из пятисот! Это правда или нас всех по телевизору ввели в заблуждение?
— Правда, — ответил я. — Пятьсот. И еще в августе на Подтверждении набрал пятьсот десять. Все предметы удалось сдать без потерь.
— И что вам за это дали? — с живым интересом спросила Катя.
— Золотую медаль, императорскую стипендию и награду от города.
Катя подняла брови:
— Ого! Аж золотую медаль выдали, надо же!
Мирон посмотрел в свой бокал и хмыкнул:
— Ну да, чего уж скромничать. Впрочем, как-то негусто. Не ценят у нас рекордсменов.
— Ничего, у Романа еще все впереди, — вежливо улыбнулась Катя.
И тут же повернулась к Лиде, заговорив о каком-то Ярославле, где у Лиды был зал на двести человек и половина пустая, а Алена спросила Нину про платье. Меня не выгнали и не обидели. Со мной просто закончили разговор, вежливо и без единого грубого слова.
Ну что ж, здорово поговорили. Содержательно. Вот только непонятно, что мне дальше делать. Идти знакомиться к другим? Стоять тут истуканом?
Слава богу, Нина заметила проскользнувшую неловкость первой и, не ответив про платье, мягко, но твердо сказала:
— Кать, он не хвастается. Он просто так на все вопросы отвечает, как есть. Я сама к этому долго привыкала.
Та на мгновение замолчала, кажется, обдумывая Нинины слова, а потом кивнула.
— Да это ничего. Это поправимо. Просто необычно.
Катя выдала дежурную улыбку, которая — это даже я понял — не означала в сущности ни одобрения, ни порицания, и вернулась к разговору про Ярославль.
А я почувствовал, как тонкие пальчики чуть сильнее сжали мой локоть, а ухо коротко обдало теплом дыхания, когда Нина шепнула:
— Ром, тут не спрашивают, чтобы узнать. Тут спрашивают, чтобы посмотреть, как ты ответишь. Не переживай, ничего катастрофичного не случилось, я рядом.
Вот этого я и не хотел. Не переживать я умел. А вот мысль о том, что Нина теперь весь вечер будет стоять между мной и этими людьми и переводить меня на местный, вместо того чтобы отдыхать в своей компании, прямо-таки кипятком обдала. Она сама сказала, что это ее первый свободный вечер за неделю. А тут я, как дурной ребенок, которого ни на минуту нельзя оставить.
Я оглянулся. Корф стоял у стены холла, откуда нас было хорошо видно, и улыбался. Уходить я не собирался, но и стоять весь вечер рядом с Ниной молча тоже.
Ладно. Раз сам не умею, есть техподдержка.
«Система, — сказал я про себя, — интересуют навыки поведения в компании. Не двор, не протокол, а вот такой вечер, чтобы понимать, что говорить, когда и как. Есть что?»
Серое окно развернулось передо мной без предисловий:
По запросу доступна позиция: светский этикет, установка.
Состав: моторный и поведенческий навык общения в частном кругу. Выбор момента и тона, вступление в разговор и выход из него, представление третьих лиц, дистанция, жест.
Дополнительно: умение вести короткие, непринужденные беседы на отвлеченные и нейтральные темы с малознакомыми или незнакомыми людьми.
Оплата: утрата осязания, 72 часа.
Границы списания: не воспринимаются прикосновение, давление на кожу и контактное тепло. Зрение, слух, чувство положения тела и управление движениями списанию не подлежат.
Списание начнется немедленно после подтверждения.
[Принять] [Отклонить]
Трое суток без осязания… До вечера вторника. Первым делом я подумал про Нину: если мы сегодня будем танцевать, я не почувствую ее руки. Вот этого бы очень не хотелось. Про учебу вспомнил уже потом: к Быстровой в приемную ректора во вторник иду только узнать, когда меня примет руководитель СКБ. Второй этап отбора на следующей неделе, и, если он выпадет на понедельник или вторник, у стенда придется работать глазами, потому что пальцы ничего не скажут. Записывать смогу, вижу же, куда рука идет. Но есть неиллюзорный шанс здорово обжечься, вот это надо держать в голове. Зато смогу принимать ледяной душ, здорово же! Закалю организм, если не убью до этого, конечно.
Это с одной стороны.
А если не платить, то весь вечер напрягать Нину и чувствовать себя не в своей тарелке. И, чувствую, что бы