Год спустя - Александр Фрост

приходят и говорят: это вам устроили мы, — сказал Дементьев. — И теперь вы, Александр Петрович, будете нам иногда сообщать, не появилось ли в делах сыскной полиции чего-нибудь про наши вещи. И он соглашается, потому что уже принял подарок и потому что отказаться означает признать, что ты им куплен.

Морозов сидел молча.

Октябрьское письмо без подписи: «Приезжайте, не раздумывая. О квартире не хлопочите, комната будет приготовлена». Он год ломал голову над тем, кто и зачем выдернул незаметного сыщика из губернии в столицу.

Оказалось — затем же, зачем платили трубочисту двадцать рублей в месяц.

— Комнату тоже он приготовил?

— И комнату, — сказал Дементьев. — Он такие вещи делал обстоятельно. Человек приезжает — а его ждут. Это, знаете, действует сильнее денег.

— Дальше.

Дальше было так.

Восьмого декабря хозяин послал его на Свечной — знакомиться. Не пугать, не требовать, а именно знакомиться: прийти вечером, представиться, посидеть, посмотреть, что за человек, и, ежели покажется подходящим, оставить намёк.

— Отчего он сам не пошёл?

— Он никогда не ходит первым, — сказал Дементьев. — Он приходит вторым, когда почва готова. Первым хожу... — Он поправился: — Ходил я.

Морозов записал и эту поправку.

— Как вы вошли?

— Как всегда, — сказал фельдшер. — Постучал и представился: Дементьев, Тихон Кузьмич, состоял при инженере Нартове, вашем земляке. Сказал, что имею до него разговор по музейному делу. Он меня впустил.

— Что вы принесли?

— Полфунта чаю и коробку постного сахару, — сказал Дементьев. — Я всегда с этим хожу. К человеку в чужом городе с пустыми руками не входят.

— Он взял?

— Взял и посмеялся, — сказал фельдшер. — Сказал: вы, Тихон Кузьмич, ко мне как к больному.

Морозов дописал строчку и на секунду закрыл глаза.

Он видел эту комнату так, будто стоял в ней: холодная, с недоразобранным чемоданом в углу, с керосиновой лампой на столе. Хозяин ставит чайник на керосинку, потому что печь ещё не топлена. Гость сидит на том самом стуле, который через полтора часа окажется на полу ножками к окну.

— Он был один?

— Один. Только что приехал, вещи ещё в чемодане. Комната холодная. Он мне обрадовался, знаете, — сказал Дементьев, — как человек радуется первому гостю в чужом городе. Поставил чай. Мы с ним просидели часа полтора.

— О чём говорили?

— О деле, — сказал фельдшер. — Он был человек умный, Александр Петрович, и я это понял в первые четверть часа. Он мне сказал: вы, Тихон Кузьмич, третий, кто интересуется этой историей. И перечислил: сперва в июле приезжали двое покупателей из Петербурга, после в сентябре писали из Лондона в музей, а теперь вот вы.

— Он вас проверял?

— Он меня допрашивал, — сказал Дементьев с невольным уважением. — Аккуратно, ласково, между чаем. И я, старый дурак, ему выложил больше, чем следовало.

— Что именно?

— Что вещей было сорок восемь. Что их собирают. Что за них платят. — Фельдшер помолчал. — Я это выложил не по глупости, а по методе: чтоб человек увидел размер дела и заинтересовался. У меня так двадцать раз выходило.

— А в этот раз?

— А в этот раз он выслушал, помолчал и сказал: «Стало быть, вы за той вещью, что у меня в кармане».

Морозов перестал писать.

— У него была вещь.

— Была, — сказал Дементьев. — С июля.

И рассказал.

Летом двенадцатого года, ведя розыск по краже из уездного музея, чиновник Морозов взял двоих и вернул четырнадцать предметов. При обыске у одного из воров нашлась пятнадцатая вещь — небольшая, каменная, в описи музея не значившаяся; вор показал, что взял её не из музея, а купил у мужика в деревне лет пять назад.

Вещь эту Морозов в опись не внёс.

— Отчего? — спросил Морозов, и голос у него был совершенно ровный.

— Оттого, что она в описи не значилась, — сказал Дементьев. — Ежели вносить, надо возбуждать отдельное производство, а по нему — искать мужика, которого пять лет как нет. Он её положил в карман и подал рапорт про девятый номер, а вещь оставил при себе. И, я так думаю, он этой бумагой хотел вытащить всю историю на свет — чтоб ему дали дознание. Ему ведь дознания не дали.

— И вы попросили её отдать.

— Я предложил за неё деньги, — сказал фельдшер. — Триста рублей. Он засмеялся и сказал: «Тихон Кузьмич, вы мне только что рассказали, что таких вещей сорок восемь и что за них платят. Стало быть, моя стоит не триста». И тогда я предложил пятьсот, а он сказал: «Нет. Я её отдам не за деньги, а за то, чтобы мне рассказали, что́ это такое».

Дементьев замолчал надолго.

— И вы не могли рассказать, — сказал Морозов.

— Я не мог, — сказал фельдшер. — Господин следователь, я одиннадцать лет собираю эти вещи и не знаю, что они такое. Я его спросил тогда: а вам-то зачем? А он мне ответил... — Дементьев потёр лицо ладонью. — Он мне ответил: «Оттого, что она светится, а мне никто не верит».

В комнате стало очень тихо.

Морозов сидел с пером в руке и слышал, как за окном на казённом дворе скребёт лопата.

Он видел.

Провинциальный сыщик сорока лет, пятнадцать лет тянувший лямку в губернии, видел на этой вещи свет — так же, как видел его умирающий горный инженер Нартов, как видела Ольга Дмитриевна Верейская, как видел переплётчик с Песков и как видит он сам. И всю жизнь молчал, потому что за такое свозят в лечебницу. И держал вещь в кармане, и подал рапорт, которого никто не прочёл, и ждал, что однажды кто-нибудь придёт и объяснит.

Пришли и объяснили.

— Дальше, — сказал Морозов.

— Дальше я сказал ему, что рассказать не могу, но что человек, который может, готов с ним говорить, — сказал Дементьев. — И что от него нужно одно: не давать хода бумагам. И вот тут он переменился.

— Как?

— Он встал, — сказал фельдшер. — И сказал: «Так вы, стало быть, из тех самых, кто вещи собирает. И перевод мой — тоже вы». Я сказал: мы. Он сказал: «Тогда я завтра иду к начальству и кладу рапорт».

Дементьев поднял глаза, и в них была