Год спустя - Александр Фрост

— И я его ударил, — сказал он. — Стулом? Нет. Я взял с комода пресс-папье — тяжёлое, чугунное, — и ударил в висок, один раз, сзади и сбоку, когда он повернулся к окну.

— Зачем?

— Затем, что он пошёл бы, — сказал Дементьев просто. — Он был из тех, которые идут. Я это за полтора часа понял. Я его, Александр Петрович, за эти полтора часа больше зауважал, чем половину людей, которых знаю. И оттого и ударил.

Он помолчал.

— Я не хотел убивать. Клянусь: не хотел. Я двадцать лет в больнице работал и знаю, куда бьют насмерть, а куда — чтоб человек полежал. Я бил, чтоб полежал. — Он развёл руками. — А он был некрепкий. Он на ногах уже качался, у него, я думаю, сердце было слабое, и он с дороги устал.

— Он умер сразу?

— Не сразу, — сказал Дементьев. — Он упал, и я его перевернул, и он дышал. И я сидел над ним, наверное, минут двадцать.

— И не позвали помощи.

— Не позвал, — сказал фельдшер. — Я взял из кармана вещь. Я взял его тетрадь с выписками. И я взял свой стакан, потому что у меня в девяносто девятом году в участке снимали пальцы по делу о спирте.

— А после?

— А после вышел и притворил дверь, — сказал Дементьев. — И на лестнице подумал: жив ли. И решил, что не пойду смотреть.

Морозов дописал последнюю строчку, промокнул и положил перо.

Он просидел молча столько, сколько было нужно, чтобы голос вышел ровным.

— Тихон Кузьмич. Вещь, которую вы у него взяли. Опишите.

— Каменная, — сказал Дементьев. — В пол-ладони. Тёмная, гладкая. Тяжёлая не по размеру. Зверь на ней — не то сидит, не то свернулся, стёрто всё.

— Где она?

— У хозяина, — сказал фельдшер. — Я её отнёс на другой день и всё ему рассказал. Он выслушал и сказал два слова: «Ступайте, Тихон Кузьмич. Больше не приходите».

— И всё?

— И всё, — сказал Дементьев. — Одиннадцать лет службы, и два слова. Он мне не заплатил за тот месяц и не сказал ни одного дурного слова. Он просто перестал меня замечать. Я в феврале ходил к нему — он мимо прошёл. — Фельдшер посмотрел на свои руки. — Вот с той поры я и живу уроками.

— И оттого в ноябре продали тетрадь Нартова Гладкову.

— И оттого, — сказал Дементьев. — Я эту тетрадь у студента взял по старой памяти — я ведь и студента нашёл, и подводил его к делу я, и это последняя моя служба была, только уже не хозяину, а самому себе. Я думал: продам, получу деньги и уеду. — Он усмехнулся. — А вышло, что сижу тут и рассказываю.

— Отчего же рассказываете?

Дементьев подумал.

— Оттого, — сказал он, — что мне никто одиннадцать лет не задавал ни одного вопроса, кроме «нашёл или нет».

Протокол переписывали набело до ночи, и Дементьев подписал каждый лист — тем же аккуратным почерком, каким писал ярлычки на пузырьках.

Уводя его, Свешников остановился в дверях.

— Александр Петрович, — сказал ротмистр. — Я вам скажу одну вещь и после уж не буду. Он вас про фамилию спросил не зря.

— Знаю.

— И я это записал.

— Знаю, — сказал Морозов. — И правильно сделали.

Свешников постоял.

— Я это записал, — повторил он, — и завтра доложу. А сейчас, покуда я не доложил, я вас спрошу здесь, с глазу на глаз, и после спрашивать не стану никогда. Александр Петрович, вы кто?

Морозов посмотрел на него.

За окном была ночь тридцатого декабря тринадцатого года. Через двадцать дней ему надлежало явиться к новому месту службы в Москве. В соседней комнате сидел под караулом человек, убивший его — вернее, того, чьим именем он подписывал протоколы весь этот год.

— Я тот, — сказал Морозов, — кто год назад очнулся на полу в комнате на Свечном и с тех пор пытается понять, за что этого человека убили. Больше я вам сказать не могу, Лавр Никитич. Не потому, что не доверяю. Потому, что вы мне не поверите, а поверив — не сможете доложить.

Свешников долго молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда я доложу, что фельдшер отметил совпадение имени и что вы объяснили его совпадением.

— Это будет правда.

— Это будет неполная правда, — сказал ротмистр. — Я, Александр Петрович, за полтора месяца при вас выучился разнице. — Он взялся за дверную ручку. — С наступающим вас. И вот что: в Москву поезжайте. Тут вам оставаться нельзя.

Он вышел.

Морозов остался один в пустой комнате с окном на казённый двор.

На столе лежали двадцать шесть листов протокола, подписанных человеком, который год назад ударил чугунным пресс-папье в висок сорокалетнего провинциального сыщика — за то, что тот собирался идти к начальству.

Морозов взял верхний лист и перечёл последние строчки собственной рукой.

«Взялъ у него изъ кармана предметъ каменный, въ полъ-ладони, темнаго камня, съ изображеніемъ звѣря».

Вещь, из-за которой всё началось, лежала в кармане у человека, в чьём теле он теперь ходит. Она была в двух аршинах от него в ту секунду, когда он умер там и очнулся здесь.

Правило Свищова сходилось до последней запятой: рядом должна быть вещь, и кто-то должен умирать.

Морозов сложил протокол, запер в стол и вышел на улицу.

Он шёл домой пешком и думал не о Дементьеве и не о Москве.

По дороге он завернул на Сенную — не собираясь заходить, а просто потому, что дорога шла мимо; и всё-таки зашёл, потому что тридцать первое декабря, а из живых людей в этом городе ему некому было сказать «с наступающим».

У Стеши было накрыто, шумно и людно: у неё всегда собирались в этот вечер — постоялицы, соседки, две-три знакомые торговки. Она вышла к нему в коридор, вытирая руки о фартук.

— Явился, — сказала она. — Проходи, что ли.

— Не пойду. Я на минуту.

— Знаю, что на минуту, — сказала Стеша. — Ты нынче, вижу, взял кого-то.

— Взял.

— Того самого?

— Того самого, — сказал Морозов. — Который год назад в этой комнате человека убил.

Стеша