Двадцать пятое мая - Александр Фрост

— А убийство?

— А убийство, я думаю, вышло само, — сказал Морозов. — И это, Николай Аполлонович, будет самой трудной частью дела: он сядет за то, чего не хотел, и не сядет за то, что придумал.

Вершинина взяли шестого июля.

Взяли по обвинению в убийстве Функа Е. Е., в похищении конторской книги и в подстрекательстве.

Взяли его на квартире, утром, тихо; при обыске нашли две вещи, о которых стоит сказать.

Первая — книга подрядов Штальберга и Функа, лежавшая не в конторе и не в тайнике, а в письменном столе, между бумагами.

Вершинин не спрятал её и не сжёг.

Морозов после спросил у него, отчего, и получил ответ, который слышал за два года трижды в разных словах:

— Я думал, до меня не дойдут.

Второй вещью была подшивка газет за май пятнадцатого года — все московские, за все дни погрома, аккуратно сложенные по числам.

Он запирался четверо суток и сломался на пятые — на том, на чём ломаются все люди этого разряда: не на угрозах, а на бумагах.

Морозов выложил перед ним по порядку:

показания двоих о приёмной интендантства двадцать шестого мая;

заключение прозектора о трёх ударах сверху и слева и о следе от связывания;

сведения о том, что двадцать восьмого мая, на другой день после убийства, товарищество «Русский каучук» подало в интендантство новое предложение по той же поставке — с ценой на два процента ниже, чем у Штальберга и Функа;

и расчёт, показывавший, что цену эту нельзя было назвать, не зная их себестоимости.

— А знать её можно было из одной книги, — сказал Морозов. — Той, которую унесли из разгромленной конторы.

Вершинин смотрел на бумаги.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Кто?

Он молчал ещё час.

А после назвал двоих.

Это были не приказчики и не наёмные убийцы. Это были двое рабочих с его же склада, которых он двадцать седьмого мая послал «посмотреть, что делается на Мясницкой», дал по десяти рублей и велел, если удастся, принести из конторы конкурентов конторские книги.

Они пошли.

Они нашли книгу. И они нашли в разгромленной конторе избитого хозяина, который узнал одного из них в лицо, потому что тот год назад приходил наниматься.

— Я им этого не велел, — сказал Вершинин. — Вот вам крест, не велел. Они мне после сказали, и я обмер.

— И не заявили.

— И не заявил, — сказал он.

Обоих взяли через два дня, и оба сознались.

Одному было двадцать четыре года, другому двадцать девять. Оба — рабочие со склада, оба — из деревни, оба в Москве третий год.

Рассказывали они одинаково и путано.

Пошли, потому что велели и дали по десяти рублей. Пришли на Мясницкую, когда громили уже второй час. Поднялись со двора, нашли контору по номеру, стали искать книги — и в разгромленной комнате наткнулись на хозяина, который сидел на полу у стены, избитый, но живой.

И хозяин сказал: «А, это ты, Митрий. Ты у меня в прошлом годе наниматься был».

— И что вы?

Старший заплакал.

— Я ему говорю: молчи, дядя, — сказал он. — А он говорит: я тебя запомнил.

Дальше они свели его в подвал, связали ему руки его же поясом и полчаса сидели рядом, решая.

Полчаса.

Морозов записал это и после, составляя обвинительный акт, вписал отдельной строкой, потому что за два года выучил: в таких делах важно не то, что человека убили, а то, сколько времени у него было, покуда решали.

Штальбергу Морозов сказал двадцатого июля.

Он поехал к нему сам, на квартиру, и говорил час.

Штальберг слушал молча, а под конец спросил то, что спрашивают все:

— И что ему будет?

— Двоим, которые били, — каторга, — сказал Морозов. — Вершинину — тюрьма, года три, если суд сочтёт доказанным подстрекательство к похищению.

— Три года.

— Три года.

Штальберг посидел, глядя в стол.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я вам скажу вещь, за которую вы меня, может, осудите. Мне их не жалко. Ни того, ни этих. А знаете, чего мне жалко?

— Чего?

— Что этого нельзя объяснить, — сказал он. — Я, знаете, три недели ходил и думал: как я скажу его дочери? Что его убили в погроме — она поймёт. Что его убили за подряд — тоже поймёт. А вот что его убили за подряд посредством погрома...

Он развёл руками.

— Этого, Александр Петрович, никто не поймёт. Люди не верят в такую подлость, потому что она слишком сложная.

Дело Морозов сдал двенадцатого августа.

По убийству обвинялись двое рабочих; Вершинину предъявили подстрекательство к похищению, укрывательство и недонесение.

А отдельным производством, по настоянию Морозова и за подписью полковника Ярцева, пошло третье дело — о торгах.

В нём излагалось следующее: что с осени 1914 года при окружном интендантском управлении сложился порядок, при котором преимущество на торгах получают фирмы по признаку названия и происхождения владельцев, а не по цене и качеству; что этим порядком пользуются вновь учреждённые товарищества, не имеющие ни складов, ни оборотов, ни опыта; и что таковой порядок, помимо ущерба казне, создаёт прямую выгоду от объявления конкурента немцем — со всеми последствиями, каковые город наблюдал в мае.

Ярцев, подписывая, сказал:

— Толку не будет.

— Знаю.

— Совсем не будет, Александр Петрович. Это ведь не злоупотребление отдельного лица. Это циркуляр.

— Знаю, — сказал Морозов. — И всё-таки пусть лежит.

Полковник посмотрел на него.

— Знаете, — сказал он, — я за восемь месяцев прекратил двести сорок дел о шпионстве и не написал ни одной бумаги о том, отчего их вообще заводят. А вы за три месяца написали.

Он подписал.

— Прикомандирование ваше я продлевать не стану, — прибавил он. — Возвращайтесь к себе в сыскное.

— Отчего?

— Оттого, что вам тут вредно, — сказал Ярцев. — Вы человек, который доводит. А здесь, милостивый государь, доводить нельзя: тут всякое доведённое дело упирается в кого-нибудь, кого трогать не велено. Вас через год либо сломают, либо выгонят с волчьим билетом.

Он помолчал.

— А