Двадцать пятое мая - Александр Фрост
Морозов вернулся в отделение шестнадцатого августа.
Его встретили Бекетов и Гвоздёв, и Гвоздёв сказал:
— Ну, слава богу.
— Отчего слава богу?
— Оттого, что при вас дела делаются, — сказал надзиратель. — А без вас я четыре месяца бумаги носил.
В тот же день Пересветов вызвал его и положил на стол две вещи.
Первой была выписка из приказа: чиновник для поручений Морозов А. П. возвращается к исполнению обязанностей по московскому сыскному отделению.
Второй — письмо из Петрограда, в казённом конверте, вскрытое по правилам и прочитанное начальником отделения.
— Читайте, — сказал Пересветов.
Морозов прочёл.
Департамент полиции уведомлял, что производство о проверке сведений о личности чиновника для поручений Морозова А. П. постановлением от 4 августа 1915 года прекращено за нерозыском лиц, могущих дать необходимые сведения.
Он прочёл эту строчку дважды.
— Что это значит? — спросил Пересветов.
— Это значит, — сказал Морозов, — что они писали в губернию и им не ответили.
— Отчего не ответили?
Морозов положил бумагу на стол.
— Оттого, Аркадий Ильич, что губерния эта с июля под неприятелем, — сказал он. — Там нынче нет ни архива, ни канцелярии, ни того писаря, который двадцать лет назад записывал приметы.
В комнате стало тихо.
— Стало быть, вас больше не проверят, — сказал Пересветов.
— Стало быть, не проверят.
Начальник отделения посмотрел на него.
— И вы, Александр Петрович, сейчас должны бы радоваться, — сказал он. — А у вас лицо, будто вам сообщили о смерти родственника.
Морозов не ответил.
Он думал о том, что бумага, спасшая его от дознания, означает следующее: уездный город, в котором прежний Морозов прожил сорок лет и в котором осталась его сестра, с июля занят.
И что сестра эта — единственный человек на свете, который мог его опознать, — теперь либо в беженцах, либо там.
Он вышел на Гнездниковский в шестом часу вечера.
Стояло московское лето пятнадцатого года; на Тверской продавали газеты с известиями об оставлении Варшавы.
За полгода фронт отошёл на пятьсот вёрст.
По России шли беженцы — не тысячами, а сотнями тысяч; их везли на восток эшелонами, ссаживали на станциях и не знали, что с ними делать.
И где-то в этих эшелонах, вероятно, ехала пожилая женщина, которая два года назад получила от брата письмо о том, что он после ранения ослабел памятью и просит писать ему о домашних делах подробнее.