Найти спрятанного - Александр Фрост

Милава Ратмировна пришла в управу в конце листопада и села, не снимая шубы.

— Я подала рапорт, — сказала она.

— О чём?

— О том, что в списке первого разряда за двадцать лет две головы сняты с учёта, из них одна — с пометой «утрачен при перевозке», и что эта помета никем не проверялась. — Она смотрела прямо. — И о том, что таких помет по империи за пятьдесят лет одиннадцать.

Ремизов поднял голову.

— Одиннадцать?

— Одиннадцать, — сказала Милава Ратмировна. — Я подняла списки за неделю. Восемь — по смерти, три — «утрачен».

— Три.

— Три, — повторила она. — Одного мы теперь знаем. Два других — тридцать один и сорок шесть лет назад.

Она сняла перчатки и положила на колени.

— Я не жду, что мой рапорт куда-нибудь пойдёт. Я его подала не для этого.

— А для чего?

— Чтобы он лежал, — сказала Милава Ратмировна. — Я это, между прочим, у вас переняла. Год назад я бы просто подумала и не стала бы писать.

Гринька в декабре не хотел заходить в переднюю комнату управы.

Там стоял стол Фомича — не стол, а угол стола, на котором квартальный, приходя, раскладывал книжечку, и там же на гвозде висела его шинель, которую никто не решался снять.

На четвёртый день Кулага снял её сам, аккуратно сложил и унёс вдове.

Вернувшись, он сел и долго набивал трубку.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Я вам скажу неприятное.

— Говорите.

— Вы не виноваты.

Ремизов не поднял головы от бумаг.

— Тихомир Спиридонович.

— Я не для утешения, — сказал подьячий. — Утешать я не умею. Я вам как старик скажу, потому что этого больше никто не скажет.

Он закурил.

— Вы его научили смотреть. Это правда. И оттого он полез. Это тоже правда. — Кулага выпустил дым. — А третья правда та, что до вас он двадцать восемь лет никуда не лез и на его участке признавались все подряд, и один раз из четырнадцати признавался не тот. Он мне сам эту цифру назвал, весной. Одиннадцать случаев из ста пятидесяти двух.

— Он мне тоже её называл.

— Ну вот, — сказал Кулага. — Стало быть, вы за год спасли одиннадцать человек и потеряли одного.

Он посмотрел в печь.

— И это, Андрей Ильич, никуда не годится. Я это говорю, а самому противно. Потому что одиннадцать я не знаю, а Кондратия Фомича я знал тридцать один год.

К концу декабря наставление разрослось до шестидесяти страниц, и Гринька переписывал его набело в четвёртый раз.

— Я тут раздел вставил, — сказал он. — Седьмой.

— Читай.

Писец прокашлялся.

— «О наблюдении за подозреваемым лицом», — прочёл он. — Пункт первый. «Наблюдающий не должен подходить ближе, чем условлено, ни при каких обстоятельствах, даже если случай кажется удобным и второго такого не будет».

Он поднял глаза.

— Пункт второй, — сказал он. — «Ежели ты один и подойти некому — не подходи».

Ремизов молчал.

— Пункт третий, — сказал Гринька уже тише. — «Тот, кто послал наблюдающего, обязан назначить час возвращения. Ежели наблюдающий не вернулся к сроку, идти немедля и всеми людьми, какие есть».

Он положил лист на стол.

— Я третий пункт вчера дописал, — сказал он. — Ваше высокородие, а у нас же не было часа возвращения. Ни разу за год не было.

— Не было, — сказал Ремизов.

— Так, может, я это в наставление не буду?

— Будешь, — сказал Ремизов. — Это самый нужный пункт из шестидесяти страниц.

Наместник вызвал его перед праздниками и говорил долго и не о деле.

— Вам через год кончается первая половина срока, — сказал он. — Из пяти лет пройдёт два.

— Полтора.

— Полтора. — Тучков-Заречный побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, я вам хочу сказать одну вещь, и мне неудобно её говорить, поэтому я скажу и мы больше к этому не вернёмся.

— Слушаю.

— Когда вас привезли, я был против.

Ремизов поднял голову.

— Не против вас, — сказал наместник. — Против затеи. Шесть тысяч четыреста рублей казённых денег, девять чародеев первой ступени и одиннадцать суток обряда — ради того, чтобы в губернском городе появился ещё один начальник сыска. Я писал в столицу, что это блажь.

— И что вам ответили?

— Ничего, — сказал Тучков-Заречный. — Мне вообще тогда не отвечали. — Он помолчал. — А в этом году я написал снова. На четырёх листах. Я перечислил всё: соляной ряд, казённое железо, слободу, зароки, колодцы. И семнадцать человек, которых мы вчера сосчитали.

— Зачем?

— Затем, — сказал наместник, — что через три с половиной года они будут читать прошение о вашем возвращении. И я хочу, чтобы к тому времени в столице лежало четыре листа, где написано, чего этот город лишится.

Он посмотрел на Ремизова.

— Вы, конечно, понимаете, что я этим себе вредлю.

— Понимаю.

— Ну и хорошо, — сказал Тучков-Заречный и придвинул бумаги. — Идите. И, Андрей Ильич, — на Рождество извольте быть у меня. Не как начальник сыска, а как гость. Княгиня будет, и она мне за вас голову оторвёт, если вы опять просидите в управе.

В сочельник он поехал в Заречье.

Тимофей Карлович сидел не в саду, а в комнате, у окна, потому что стоял мороз. Книга лежала на подоконнике, всё та же.

— Вы похудели, — сказал старик.

— Я плохо ел.

— Это заметно.

Ремизов сел напротив.

Он приехал сказать одну вещь и не знал, с чего начать, и потому начал с середины.

— Я знаю, что такое якорь, — сказал он.

Старик не пошевелился.

— Я не спрашиваю вас, — быстро сказал Ремизов. — Я знаю, что вам нельзя. Я вам просто говорю, а вы можете молчать.

Тимофей Карлович смотрел на него.

— Обратную сторону обряда считают по мерной записи тела, — сказал Ремизов. — Рост, вес, обхваты, возраст. Снимается дважды: при поступлении и перед производством. Форма двенадцатая. Я получил её от Гильдии официальным ответом и сличил с черновым расчётом. Совпадение полное.

Старик молчал.

— Значит, тело существует, — сказал Ремизов. — Иначе нечего было бы мерить.

В комнате