Найти спрятанного - Александр Фрост

Ремизов стоял и смотрел на два листа.

— Штоф. Скажите это иначе.

— Как иначе?

— Своими словами. Так, будто объясняете тому, кто не читал.

Лекарь подумал.

— Обратный переход считают не по человеку, который здесь, — сказал он. — Его считают по телу, которое там.

В управе было очень тихо. За окном по Приказной ехала конка, и Ремизов слышал, как она подпрыгивает на стыке.

— Оно есть, — сказал он.

— Что?

— Тело, — сказал Ремизов. — Оно там. Его измерили дважды: когда я поступил и перед тем, как... — Он остановился. — Оно существует, Штоф. Иначе нечего было бы мерить и не по чему было бы считать обратную сторону.

Штоф молчал.

— Вы понимаете, что это значит? — сказал Ремизов.

— Я понимаю, что вы сейчас счастливы, — осторожно сказал лекарь. — И мне это, признаться, не нравится.

— Отчего?

— Оттого, что я двадцать шесть лет смотрю, как люди делают выводы из двух столбцов, — сказал Штоф. — Я вам показал, что там мерная запись. Больше я вам ничего не показал.

Ремизов засмеялся.

Он засмеялся впервые за месяц, и Гринька в углу поднял голову и уставился на него.

— Штоф, — сказал он. — Я год живу с мыслью, что дорога домой — это бумага, которую подадут через пять лет и будут читать три года. А сегодня выяснилось, что дорога есть. Что там, на той стороне, лежит тело, по которому меня посчитают. Дайте мне сегодня быть дураком.

Он был дураком до трёх часов пополудни, и это были лучшие четыре часа за весь год.

Он съездил домой обедать, чего не делал с лета.

Степанида, увидев его в дверях в первом часу, уронила крышку.

— Ты чего?

— Обедать.

— Ты? Обедать?

— Я, — сказал Ремизов. — И, Степанида, поставь что-нибудь.

Она поставила и села напротив, и смотрела на него, подперев щёку, с очень нехорошим подозрением.

— Ты пьяный?

— Нет.

— Заболел?

— Нет.

— Тогда что?

Ремизов помолчал, катая по столу хлебный шарик.

— Я узнал, что дорога домой существует, — сказал он. — Не обещание, не бумага. Расчёт. Он лежит в архиве, я его видел, и сегодня лекарь мне объяснил, что в нём написано.

Степанида убрала руку от щеки.

Она сидела очень прямо и молчала, и лицо у неё делалось всё ровнее.

— Ну и слава богу, — сказала она наконец.

— Степанида.

— Что?

— Ты бы хоть спросила когда.

— А чего спрашивать, — сказала кухарка. — Ты второй год к этому идёшь, я не слепая. — Она встала и понесла миску к печи, повернувшись спиной. — Ты ешь. Остынет.

Она погремела чем-то у печи и сказала оттуда, не оборачиваясь:

— Гриньку-то пристрой куда-нибудь путём, когда поедешь. Он же за тобой как телок.

В три часа в управу вбежал Сазонов.

Он был без шапки, и по тому, как он вбежал, всё стало понятно раньше слов.

— Фомич.

— Что?

— Он пошёл один, — сказал квартальный. — На Сухой лог. Я его отговаривал, он сказал: гляну издали и вернусь, а ты езжай докладывай.

Ремизов уже снимал с гвоздя пальто.

— Когда?

— В четыре без четверти.

— Сейчас три.

— Сейчас три, — сказал Сазонов.

Ехали молча, и на мосту Ремизов поймал себя на том, что считает не версты, а минуты.

Сазонов был в управе в три. Фомич пошёл в четыре без четверти. Значит, он уже час у копи. Значит, он уже посмотрел и, если всё хорошо, уже идёт обратно, и они встретят его на дороге.

Они его не встретили.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька с задка телеги. — А может, он другой дорогой?

— Другой дороги нет.

— Может, он в лавку зашёл.

— Гринька.

— Я так, — сказал писец и замолчал.

Ремизов смотрел вперёд, на серую ноябрьскую дорогу, и разговаривал сам с собой.

Он говорил себе, что запретил подходить и что Фомич пообещал. Что Фомич двадцать восемь лет на службе и не мальчик. Что квартальный за год стал лучшим наблюдателем в управе и уж как-нибудь сумеет посидеть за омётом.

И одновременно он считал другое, и это другое считалось само.

Что он год подряд учил Фомича смотреть внимательно.

Что он ни разу — ни разу за год — не учил его бояться.

Что человек, который в марте не постеснялся прийти и сказать «я след затоптал», сегодня в четыре без четверти рассудил ровно так, как рассуждал бы сам Ремизов, и поехал один.

— Быстрее, — сказал он.

Хутора у известковой копи стояли в низине: восемь дворов, из которых обитаемых не было ни одного уже лет двенадцать.

Дым шёл из третьего.

Они подошли с двух сторон — девять человек, — и подходили правильно, и это уже ничего не решало.

Фомича нашли в двадцати шагах от плетня, за старым омётом, откуда действительно было очень удобно смотреть через огород на трубу.

Он был жив.

Он лежал на боку, подтянув колени, и в правой руке у него была зажата его книжечка, и когда Ремизов опустился рядом на колени, квартальный открыл глаза и сказал совершенно отчётливо:

— Я не подходил.

— Молчите.

— Я не подходил, ваше высокородие. — Он говорил медленно, с остановками. — Я через огород глядел. Он из дому вышел, я его видел. Он в шапке был.

— Кондратий Фомич.

— Он меня не видел, — сказал Фомич. — Меня собака нашла.

Ремизов взял его за руку.

— Носилки! — крикнул он назад. — Штоф здесь? Штоф!

— Она не тронула, — сказал квартальный. — Она стала и смотрела. Я замер, а она стоит и смотрит, и не лает. И тогда он пришёл.

Он попробовал повернуть голову и не смог.

— В книжечке, — сказал он. — Я записал. Возьмите.

В доме нашли всё, что искали два месяца.

Он жил там аккуратно, как живут одинокие мужчины, привыкшие к порядку с казённой службы: чисто выметено, посуда вымыта, постель заправлена.

На столе лежала стопка серой бумаги — той самой.

В сундуке под окном — деньги: восемьсот