Найти спрятанного - Александр Фрост

И книга.

Она была конторская, в клеёнчатой обложке, и велась восемь лет.

«Заказ 1. Мещанин П. Взято 25. Вещь — платок. Найден на девятый день. Слобода за оврагом».

«Заказ 2. Купец Ж. Взято 25. Вещь — рукавица. Найден на шестой день. Заречье».

Ремизов листал.

Заказов было сто девять.

Против семнадцати из них стояла коротенькая помета — крестик и число.

Он проверил четыре крестика по датам и понял, что это.

— Тихомир Спиридонович, — сказал он. — Сядьте.

Кулага не сел.

— Сколько? — спросил он.

— Семнадцать, — сказал Ремизов. — Четверых мы знаем.

Подьячий стоял у стола и смотрел на книгу.

— Восемь лет, — сказал он. — Тринадцать человек в этом городе пропали, и никто ни разу не заявил.

— Они прятались, — сказал Ремизов. — В этом всё и было.

Гнедича взяли через сорок минут, в полуверсте, на дороге к перевозу.

Он шёл пешком, с котомкой, и, когда его окликнули, остановился и поднял руки прежде, чем ему велели.

Он был немолодой, тихий, в тёмном. Он хромал на правую.

— Северьян Кузьмич Гнедич?

— Я, — сказал он.

Ремизов подошёл к нему вплотную.

Он подошёл и стоял, и Сазонов за спиной у него шагнул ближе.

— Где он? — сказал Ремизов.

— Кто?

— Ловчак.

Гнедич посмотрел на него — спокойно, снизу вверх, глазами человека, который восемь лет ничего не боялся.

— Отпустил, — сказал он. — Утром. Я его в лог свёл и отпустил.

— Куда он пойдёт?

— Куда захочет.

Он сказал это, и в первый раз в его лице что-то дрогнуло.

— Он не тронет никого, — сказал Гнедич. — Он людей не трогает, это ему не дано. Он только находит.

— Он нашёл квартального.

— Он нашёл, — согласился Гнедич. — Я его затем и держал.

По дороге в город Гнедич сидел в телеге, связанный по рукам, и разговаривал.

Он разговаривал сам, никто его не спрашивал.

— Я его девять лет держал, — сказал он. — Мне за него дали три года крепости, если по закону. Три года — за то, что я его не утопил.

— Вы донесли, что клеть ушла в воду.

— Донёс, — согласился Гнедич. — А он выплыл. Он на берегу сидел и меня ждал. — Он усмехнулся в темноту. — Понимаете, ваше высокородие? Он меня ждал. Он мог уйти в лес и не уходил.

— И вы его увели.

— Я его увёл. Меня со службы гнали без пенсиона, мне было сорок четыре года, и у меня на руках оставалась только эта тварь, которую все считали утонувшей.

— Вы могли сдать его в Гильдию.

— И меня бы посадили за ложное донесение.

Ремизов ехал сзади, верхом, и слушал.

— Первые два года я никого не искал, — сказал Гнедич. — Я извозом жил. А потом ко мне пришёл человек и сказал: у тебя, говорят, собака особая, найди мне должника. И я нашёл. И он дал двадцать пять рублей.

— А потом?

— А потом я поехал на тот адрес сам, — сказал Гнедич. — Из любопытства. Посмотреть, кого я нашёл.

Он замолчал надолго.

— Он в углу сидел, на сундучке, — сказал он наконец. — Один. Пятый месяц прятался. И я стоял и думал: вот человек, которого через час не станет, и никто про него не спросит. Ни одна душа. Он уже пропал, ваше высокородие. Он пропал в травене, когда съехал.

— И вы решили, что он ничей.

— Я не решал, — сказал Гнедич. — Оно само так вышло.

Фомич умер в шестом часу вечера, по дороге, не доехав до города полторы версты.

Он был в сознании почти до конца и почти до конца говорил — не про дело и не про то, что случилось, а про самое обыкновенное: про то, что дочь на Рождество выходит замуж и что он к свадьбе не успел сшить новое.

Потом он замолчал и минут через десять сказал ещё одно.

— Ваше высокородие. Я в июле про Свищёва инструмент записал?

— Записали, — сказал Ремизов.

— Так это ж вышло, что не артельный.

— Вышло.

— Ну вот, — сказал Кондратий Фомич.

Больше он ничего не сказал.

В управе Гнедич сидел на том же табурете, на котором за год до него сидели Аким Сивцов, Аркадий Мошнин и купец Зыков.

— Одно объясните, — сказал Ремизов. — Квартальный вам не мешал. Он лежал за омётом и глядел через огород. Вы могли уйти.

— Мог, — сказал Гнедич.

— Так почему?

— Он был в шинели, — сказал арестованный. — Я как увидел шинель, так и понял: за мной. — Он посмотрел на свои связанные руки. — Я восемь лет ждал, что за мной придут. Восемь лет, ваше высокородие. Всякий раз, как в дверь стучали.

— И вы ударили человека, который вас не тронул.

— Я испугался, — сказал Гнедич.

Ремизов встал и отошёл к окну.

— За год, — сказал он, — вы четвёртый, кто мне это говорит.

— Что?

— «Я испугался». — Он не оборачивался. — Купец испугался ревизии. Приказчик испугался, что доложат. Камнетёс испугался, что назовут. И вы испугались шинели.

— А что, неправда?

— Правда, — сказал Ремизов. — В том и беда, что правда.

Он повернулся.

— Северьян Кузьмич. Семнадцать крестиков в вашей книге.

Гнедич поднял голову.

— Вы её нашли.

— Нашли.

— Ну и хорошо, — сказал он, и это прозвучало так, что Кулага в углу перестал писать. — Я её потому и вёл. Я ведь понимал, что когда-нибудь придут. Я не хотел, чтоб их считали по одному.

Книжечка была в кожаном переплёте, потёртая, третья за год.

Ремизов раскрыл её в управе, ночью, при лампе, и прочёл последнюю запись — сделанную карандашом, крупно, кривыми буквами, лёжа.

«Хутор третий от копи. Дым. Вышел в 4 ч. 20 м. В шапке. Собака вышла из сарая, что за домом, дверь двойная. Тележка под навесом. Он хромает на правую, левым плечом вперёд. Собака не лает. Совсем. Ваше высокородие я не подходил».

Ниже была ещё одна строка, наполовину сорвавшаяся с линейки:

«Скажите Сазонову