Я стану лордом! - Иннокентий
— Метеорит, — сказала Ленка. — Я же тебе говорила. Тебя метеоритом и сюда, и туда.
[Метла уходит через: 11 ч.]
Потом — о маме. Она сказала: «Восемь вечера». Больше ничего. Он понял.
Потом — о Димке. Он сказал: «Не берёт трубку». Больше ничего. Она поняла.
Потом он рассказал про кашу.
Как в первую ночь, полумёртвый, с дырой в шее, он залез на кухню и съел котёл каши. Целый. Половником, потом руками. Ячменную, со шкварками, на двенадцать человек утренней стражи. Как Магда проснулась на лавке и заорала «вор» на весь замок. Как его пороли у столба. Десять плетей. Как Ржига бил не в полную руку. Как он стоял у столба и думал: сорок четыре года, майор, преподаватель тактики, — и вот, поротый за кашу.
Ленка смеялась. Тихо, сквозь давление в висках, сквозь цифры. Смеялась так, что выступили слёзы.
— Каша, — выговорила она. — Котёл каши. Майор. Руками.
— Руками.
— Это лучшее, что я слышала в этом мире.
[Метла уходит через: 8 ч.]
* * *
Давление росло.
Он не знал, во сколько это началось по-настоящему. Может, в полночь. Может, позже. Строчки стали ярче. Цифры — крупнее. Голова раскалывалась так, что темнело в глазах. Кровь пошла из носа — у него, потом у неё.
И голос.
Не голос. Не слова. Система никогда не говорила словами. Но было что-то, что было почти как голос. Тихое. Ровное. Без восклицательных знаков. Оно не просило. Оно напоминало.
[Задача: второй носитель. Устранить.]
[Награда: Корона.]
Каждую минуту. Снова и снова. Он закрывал глаза — строчки были под веками. Он открывал — строчки висели над Ленкой. Над её лицом. Над её шеей.
Он видел её шею. Тонкую. Белую в свете окна. Анализ включился сам — он не звал. Слабые места. Жила под ухом. Хрупкая гортань. Первый уровень. Одно движение.
— Глеб, — сказала Ленка. Голос был сдавленный. — У меня Анализа нет. Но я вижу нити. Твою. Ту, которой нет.
— Что?
— У тебя закрыто. Реестр на тебе — закрыт. Всегда. Ни одной нити. — Она дышала тяжело. — А сейчас… сейчас открывается. Медленно. Как дверь. Я вижу одну. От тебя. Красную. Ко мне.
— Какую?
— «Обязательство», — сказала она. — Сторона первая — ты. Сторона вторая — я. Предмет… — Она замолчала.
— Не читай.
— Не читаю.
Он сжал её руки. Обе. Сильнее.
— Говори, — сказал он. — Говори что-нибудь. Про что угодно. Не молчи.
* * *
Она говорила.
Про Цоя. Про то, как в девятом классе у неё был кассетник и одна кассета, «Звезда по имени Солнце», и она слушала её каждый день, пока не зажевало плёнку. Как она склеивала плёнку скотчем. Как после этого на седьмой песне был провал в полсекунды, и она до сих пор, когда слышит эту песню, ждёт этого провала.
Он говорил.
Про старика из ямы. Про то, как тот провёл пальцами по его лицу. «Молодой. Двадцать лет. Как я был». Про руку, которая сжалась и разжалась. Про «только быстро».
Они говорили про Агату. Про башмачок. Про Ржигу и его песню. Про Отто, который сейчас где-то на севере, в Железных Воротах, с двумя бабами и двумястами наёмниками, и не знает, почему он там.
[Метла уходит через: 3 ч.]
Давление было уже такое, что он не видел зала. Только окно — белый прямоугольник в темноте. И строчки. И Ленку — смутно, сквозь строчки.
Его руки дрожали. Он держал её руки и чувствовал, как его пальцы хотят разжаться. Не он хотел. Пальцы. Тело. То, что сидело в теле. Ему не нужно было разжимать обе руки. Одну. Одной хватит.
Он держал.
Её руки тоже дрожали. Она держала его так же крепко. Ногти впивались ему в ладони.
— Глеб, — прошептала она.
— Что?
— А если бы ты тогда взял нож? Вчера. Позавчера. На мысу.
Он подумал.
Потом кивнул. На окно. На белый прямоугольник в дальнем конце зала, где тридцать семь лет не было рамы.
— Тогда я был бы им, — сказал он.
Ленка посмотрела на окно. Потом на него. И ничего не сказала. Только сжала его руки ещё крепче.
* * *
[Метла уходит через: 40 мин.]
Небо в окне начало сереть.
[Метла уходит через: 20 мин.]
Он больше не говорил. Она больше не говорила. Они сидели у стены, держась друг за друга обеими руками, и смотрели в окно.
В окне, над озером, над Ободом, висела Метла. Бледная, как никогда. Прозрачная. Хвост — короткий обрубок.
[Метла уходит через: 5 мин.]
Небо светлело. Звёзды гасли одна за другой.
Метла гасла вместе с ними.
[Метла уходит через: 1 мин.]
Он смотрел на неё. Он смотрел на неё всю жизнь здесь. Над стеной в первую ночь. Над осадным лагерем. Над Чёрным Бродом. Над Мразовом. Над полыньей на льду.
Она бледнела. Растворялась в сером небе. Как сахар в чае.
И её не стало.
* * *
[Метла ушла.]
[Задача отложена.]
Строчки повисели. Секунду. Две.
И погасли.
Давление ушло. Разом. Как будто из головы вынули гвоздь. Он вдохнул — глубоко, всей грудью, впервые за ночь.
Рядом вдохнула Ленка.
Они сидели и дышали. Долго. Не отпуская рук.
— Отложена, — сказала Ленка наконец. Голос был хриплый, сорванный. — Не отменена. Отложена.
— Я видел.
— Старик говорил: отстанет до поры. Будет просить тихо. Годами.
— Говорил.
— Значит, ещё будет.
— Будет.
Ленка посмотрела на их руки. Её пальцы были белые — так она сжимала. Его ладони — в красных полумесяцах от её ногтей.
— Отпускать? — спросила она.
Вит подумал.
— Погоди немного, — сказал он.
Она не отпустила.
* * *
Сейм собрался в полдень.
Те же кресла. Те же лица. Только кресло Мразова стояло пустое. Белое, без герба. Никто не садился рядом.
Вит стоял посреди зала. Как вчера. Без кресла.
Граф тынецкий начал первым. Встал, постучал посохом.
— Кесарь в перевале, — сказал он. — Четыре тысячи. Может, больше. Иней мёртв. Коалиции нет. Войска нет — вчера утопили. Есть только мужики с мётлами и этот. — Он кивнул на Вита. — Без короля Кесарь сожрёт нас поодиночке. Я вчера говорил и сегодня скажу. Короновать.
— Короновать! — закричали с половины скамей.
— В окно! — закричали с другой половины.
Вит поднял руку.
Зал замолчал. Не сразу. Но замолчал.
— Королей у вас выбрасывают в окно, — сказал он. — Правильно делают.
Тишина.
— Я не стану королём, — сказал Вит. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Кто меня коронует — того я сам туда выброшу.
Кто-то засмеялся. Нервно, коротко.
— Но Кесарь в перевале, — сказал Вит. — Это правда. Отто Чеснок держит Ворота с