Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Он уже почти решился что-то сказать, что именно, он и сам не знал, когда коридор содрогнулся от тяжёлых шагов.

Коровин подходил неспешно, вразвалку, лицо у него было непривычно хмурым.

— Не хочу прерывать ваш симпозиум, голубки, — пробасил он, и Семён отдёрнул руку, а Лена спокойно осталась стоять как стояла. — Но придётся. Нас ждут. Столичный менталист собирает всех в ординаторской. Велено явиться немедленно.

— Опять, — поморщился Семён. Щёки у него горели. — Сейчас, значит, на пару с Ильёй Григорьевичем будут песочить нас за драку. Готовься, Лена, к второй порции.

— В том-то и закавыка. — Коровин качнул тяжёлой головой, и хмурость на его лице не разгладилась. — Ильи Григорьевича не будет. Он у матери, его не звали. Сдаётся мне, ребятки, этот столичный хрен что-то затеял за спиной шефа. Иначе зачем собирать команду без командира.

В ординаторской их уже ждали.

Зиновьева и Тарасов сидели по одну сторону длинного стола, оба мрачные. У Тарасова на переносице темнел свежий пластырь, память об утренней свалке. А во главе стола, на месте, которое обычно занимал Илья, сидел магистр Игнатий Серебряный.

Семён переступил порог и сразу, кожей ощутил давление. От менталиста исходила нависающая тяжесть, заполнявшая ординаторскую. Серебряный не делал ничего особенного, он сидел, сложив перед собой руки, безупречный и спокойный. Но воздух вокруг него был гуще, чем везде, Семён вспомнил, кто этот человек на самом деле. Не интриган в дорогом костюме. Цепной пёс самого Императора, один из тех, на ком держится тайная власть Империи.

Краем глаза он увидел, что Лене тоже не по себе, она побледнела, держалась прямее обычного. Они сели рядом, и под столом, незаметно для чужих глаз, её рука нашла руку Семёна и крепко сжала. Он сжал в ответ. Так было легче им обоим.

Дверь распахнулась, и в ординаторскую стремительно вошёл барон фон Штальберг. Энергичный, оживлённый, с дежурной улыбкой человека, который привык входить в любую комнату хозяином и разряжать любую обстановку светской лёгкостью.

— О, какие молодцы, как оперативно собрались! — Он потёр ладони и направился было к своему обычному месту. — Магистр, рад вас видеть в наших стенах. Как доехали? Дороги у нас, признаюсь, не столичные, трясёт немилосердно, я всё барону Каменскому пеняю…

— Сядьте, барон, — Серебряный не повернул головы. Ровный холодный голос упал в комнату и придавил собой говор барона. — И помолчите.

Барон осёкся. Улыбка сползла с его лица, он растерянно моргнул, открыл рот, закрыл и сел на ближайший стул, сразу растеряв весь свой светский лоск, став меньше и тише.

В ординаторской повисла тишина.

Серебряный неторопливо обвёл взглядом команду Ильи, одного за другим, Зиновьеву, Тарасова, Коровина, Семёна, Лену, от этого взгляда хотелось проверить, всё ли ты сделал в жизни правильно. Потом он чуть подался вперёд.

— Ну что ж, — сказал магистр. — Начнём. Я собрал вас здесь, в отсутствие мастера-целителя Разумовского, для одного крайне важного дела.

— Готовим плазмаферез, — сказал я. — Ника, разворачивай контур.

Она уже разворачивала. Я не успел договорить, а Ника, прочитавшая решение по моему лицу раньше слов, вскрывала упаковку магистралей и катила к изголовью аппарат.

Приземистую тумбу с насосом и колонкой фильтра, рабочую лошадь, которой в этой реанимации чистили кровь при сепсисах и отравлениях. Руки её двигались сами, без суеты. Пакеты с замещающим раствором она подвесила на стойку, контур протянула к насосу, и аппарат тихо пискнул, принимая систему. Хоть и была фельдшером, но с такой техникой им приходилось сталкиваться в этом мире.

Я смотрел на её спокойные руки и думал о том, что план, который казался стройным десять минут назад, на бумаге анализа, теперь предстояло провести на живом теле.

Идея была проста, подключить Анну к плазмаферезу, прогнать весь объём её крови через фильтр, который снимет плазму с растворённым в ней чужим медиатором, и вернуть очищенные клетки обратно, разбавив их донорским раствором.

Так чистят кровь при тяжёлых отравлениях, при миеломе, рутина для крупной нефрологии. Вся проблема пряталась в одном слове, которое Шаповалов сейчас и произнесёт.

— Илья. Остынь.

Шаповалов встал между мной и кроватью. Не демонстративно, просто шагнул в сторону, и оказалось, что он перекрывает мне подход к пациентке, и в глазах у него стояло то, чего я не видел у наставника никогда. Страх.

— Ты соображаешь, что затеваешь? — голос у него был тихий и быстрый. — Три дня назад ты вырезал кусок из её варолиева моста. Из ствола, Илья. Там сосуды тоньше человеческого волоса, там швы, которым трое суток от роду, они ещё держатся на честном слове и молодом эндотелии. А плазмаферез, это гепарин. Полная гепаринизация контура, иначе колонка встанет колом через десять минут. Ты разжижаешь ей кровь и сажаешь на насос, который гоняет давление вверх-вниз. Малейший скачок, и шов в стволе расходится. Сосуд лопается. И она умирает от кровоизлияния в ствол прямо здесь, у тебя на руках. Это не лечение. Это русская рулетка, где в барабане один холостой и пять боевых.

Каждое слово было правдой. В этом и состоял ужас. Шаповалов диагностировал, и диагноз его был безупречен. Я знал про гепарин и швы. Вероятность катастрофы тут не книжная абстракция, а живая цифра, и она скверная.

Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. На кровати передо мной лежала женщина, чьё тело когда-то носило меня под сердцем, каждая клетка унаследованного мной организма помнила об этом и кричала. Никакая фамилия в карте этого крика не заглушала.

Желваки сошлись так, что заломило в висках. Я загнал тошноту внутрь и заговорил.

— А если мы его оставим, Игорь Степанович? Этот медиатор не уйдёт сам. Он сидит в крови и держит её ретикулярную формацию под наркозом, который никто не отключал. Ещё сутки, двое, и под этим наркозом нейроны ствола начнут гибнуть от бездействия. Она не проснётся уже никогда. Останется дышащим телом с пустой корой. Ей нужно будет менять пелёнки и зонды двадцать лет. Я вытащил её с того света не для того, чтобы она сгнила в коме из-за химического похмелья. Риск я вижу не хуже вас. И беру его на себя. Целиком.

Шаповалов перевёл взгляд на Нику, ища союзника, последнюю опору здравого смысла в этой палате.

Ника подошла. Молча вложила мне в раскрытую ладонь набор для катетеризации центральной вены. Стерильный пакет лёг в руку и сверху, на пакет, зажим.

— Скорость потока двести, — сказала она спокойно Шаповалову. — Замещение подогрето до тридцати семи. Аппарат я настроила, Илья. Можно начинать.

Шаповалов смотрел