Тридцать шесть - Александр Фрост

— Понимаю.

— Это, — сказал Иван Иванович, — тяжелее, чем вам кажется.

Он встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна, за которым была сибирская мартовская ночь.

— Хорошо, — сказал он.

Лунёва позвали в кабинет на другой день, в полдень.

Разговор шёл втроём и продолжался два часа, и Морозов после отметил, что за все два часа Иван Иванович ни разу не повысил голоса и ни разу не сказал слова «кража».

Он начал с другого.

— Егор Фомич. Вы составили список из сорока восьми имён по разговорам. Я хочу знать, как вы это сделали.

И Лунёв — который, судя по лицу, готовился к чему угодно, только не к этому, — рассказал.

Он рассказывал сорок минут: как запоминал обмолвки, как проверял одно другим, как отделял то, что слышал сам, от того, что ему пересказали.

Иван Иванович слушал и один раз попросил повторить.

— Четыре ошибки, — сказал он под конец. — В годах. Егор Фомич, у меня в описи, составленной по купчим, ошибок, я полагаю, не меньше.

Он придвинул к себе бумагу.

— А теперь о деле.

И изложил то, о чём они с Морозовым договорились ночью, — изложил сухо, по пунктам, как излагают решение, а не милость.

Лунёв слушал, и по мере того как он слушал, лицо у него делалось всё более растерянным.

— То есть вы меня отпускаете, — сказал он наконец.

— Я вас посылаю, — сказал Иван Иванович. — Это разные вещи. Вы поедете с моими деньгами, с моей доверенностью и с моим поручением: найти четверых и предложить им их вещи. И вы будете передо мною отчитываться, потому что я плачу.

— А ежели я не вернусь?

— Тогда не вернётесь, — сказал Иван Иванович. — Егор Фомич, я одиннадцать лет всё делал сам и через своих людей. Из этого вышло одиннадцать покойников и вы, укравший у меня пять предметов, чтобы отдать их обратно. Стало быть, я делал неправильно.

Он помолчал.

— Пробую иначе. Впервые за полвека.

Уехал Морозов двадцать восьмого марта.

За шесть дней до отъезда сделали следующее.

Опись переписали в четырёх экземплярах — писал Лунёв, за три дня, безукоризненным типографским почерком.

Место хранилища показали Кранцу и записали в письме, оставленном для Свищова.

Четыре вещи, взятые у живых, вынули из сундука и положили отдельно.

И Лунёв Егор Фомич получил от Ивана Ивановича бумагу — писанную по всей форме доверенность от имени купца, на чьё имя была куплена усадьба, — и двести рублей на дорогу.

Он уезжал в апреле, по первой распутице, и уезжал не тайком, а с ведома и на средства того, у кого полгода крал.

Ему предстояло объехать четырёх человек в Тверской, Пермской, Псковской губерниях и в Петербурге и предложить им их вещи обратно.

— Егор Фомич, — сказал Морозов ему на прощание. — В Петербурге у вас жена и двое детей.

— Знаю, — сказал Лунёв.

— Вы к ним поедете?

Он помолчал.

— Поеду, — сказал он. — Я, Александр Петрович, к ним первым делом поеду, а после уж по адресам. Только я не знаю, что скажу.

— Скажите правду.

— Правду, — повторил Лунёв. — Что я год назад ушёл от них за тем, чтобы мне объяснили, отчего я вижу то, чего не видят другие. И что мне объяснили.

— И объяснили?

Лунёв посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Мне сказали, что я не один. Это, Александр Петрович, не объяснение. Это утешение.

Сани стояли у ворот.

Свищов сидел на облучке и ждал; сорок вёрст до Тюмени, оттуда шесть суток до Москвы.

Иван Иванович вышел проводить, несмотря на то что доктор запретил ему выходить.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я вам благодарен, и я это говорю в первый раз за очень долгое время.

— За что?

— За то, что вы приехали и нашли вора, — сказал он. — И за то, что после этого не отдали его мне.

Он помолчал.

— И ещё за одно, о чём вы, я думаю, не подумали. За то, что вы со мной разговаривали как с равным. Мне восемьдесят лет, и последний человек, который так со мной разговаривал, умер в девятьсот шестом.

Морозов сел в сани.

— Иван Иванович. Один вопрос напоследок.

— Задавайте.

— Вы сказали в июне, что ждали, покуда я себя покажу, потому что хотели знать, как я поведу себя, когда начнётся война.

— Сказал.

— И как?

Иван Иванович усмехнулся.

— Вы ни разу не написали мне за девять месяцев, — сказал он. — Хотя знали, что будет, и знали, что я поверю. Вы могли получить от меня всё что угодно за одно только это знание — деньги, бумаги, новое имя. И вы не написали.

— Оттого, что не хотел давать вам это в руки.

— Разумеется, — сказал Иван Иванович. — И это, Александр Петрович, единственная причина, по которой я вам показал место.

Сани тронулись.

Морозов ехал сорок вёрст по мартовскому насту, смотрел на белую степь, на берёзовые колки и на бугры, стоявшие поодиночке и группами, и думал о том, что за три недели в этой усадьбе узнал больше, чем за два года в двух столицах.

Он подвёл итог — по привычке, в уме, как подводил всякое дело.

Что узнал.

Что вместе они темны, и мерой служит расстояние. Что видящих в империи, по счёту Ивана Ивановича, шестеро на девять миллионов душ — если верить его выборке, а верить ей нельзя, потому что он искал только там, где искал. Что у всех шестерых это с детства и что все шестеро замолчали в семь лет.

Что не узнал.

Отчего они светятся. Отчего убивают порознь и молчат вместе. Отчего в теле убитого сыщика два года назад очнулся человек из другого века и отчего таких, кроме него, нашлось за полвека трое.

Что сделал.

Нашёл вора, не отдал его хозяину и вынудил человека, полвека решавшего за всех, впервые спросить у четверых, чего хотят они.

Он знал теперь, где лежат тридцать два предмета — тридцать шесть минус четыре, отданные Лунёву.

Он знал, что вместе они темны.

Он знал имена сорока восьми семей, у которых они были.