За кого некому спросить - Александр Фрост
Отвечал делопроизводитель, человек, судя по письму, добросовестный.
Он сообщал, что по спискам беженцев, проследовавших через минский питательный пункт в июле — августе 1915 года, значится Ерёмина Прасковья Петровна, сорока девяти лет, из такого-то уезда.
Что означенная была снята с эшелона двадцать девятого июля по болезни и помещена в беженский лазарет при станции.
Что лазарет этот в августе, при подходе неприятеля, эвакуировался в Смоленск.
И что списки эвакуированных больных при эвакуации не составлялись.
Морозов прочёл это письмо четыре раза.
Потом сложил и посидел над ним неподвижно, наверное, четверть часа.
Он сделал то, что делал всегда: разложил.
Что известно. Двадцать девятого июля она была жива и находилась в Минске, в лазарете при станции. Это на девять дней позже, чем последнее известие от учителя.
Что неизвестно. Всё остальное.
Что можно сделать. Написать в Смоленск, в шесть или семь мест, и получить через два месяца шесть ответов «сведений не имеется», потому что списков не составлялось.
Что нельзя сделать. Поехать: Смоленск в марте шестнадцатого — прифронтовой город, и частное лицо туда не пустят.
Он написал в Смоленск в тот же вечер, во все шесть мест.
А после погасил лампу и сидел в темноте.
И вот тут с ним произошло то, чего он себе не простил и о чём после не рассказал никому.
Он поймал себя на облегчении.
Не на радости — на облегчении: на той короткой, постыдной мысли, что если она умерла в августе в Минске, то единственный человек на свете, который мог его разоблачить, больше не существует, и что он в безопасности окончательно.
Мысль пришла сама, продержалась две или три секунды и ушла.
Но она была.
Морозов сидел в темноте и разбирал её так, как разбирал бы чужое показание.
Он не желал ей смерти. Он потратил шесть месяцев и написал двадцать одно письмо, разыскивая её, — и делал это не для отвода глаз, а всерьёз.
И одновременно с этим в нём жила арифметика: жива — опасность, мертва — безопасность. Она жила там всё это время, тихо, под спудом, и в темноте на минуту вылезла.
Он зажёг лампу, достал тетрадь и записал это — дословно, как записывал показания, не смягчая.
А внизу приписал:
«Сіе есть цѣна, которую я плачу за то, что живу подъ чужимъ именемъ. Я не зналъ, что она такова».
Двадцать восьмого марта из Смоленска пришёл первый ответ.
Он был из городской управы, и в нём сообщалось, что беженский лазарет при станции Минск был эвакуирован в Смоленск в конце августа 1915 года, размещён в помещении реального училища и в ноябре расформирован; больные распределены по городским больницам и частью отправлены далее на восток.
И — приписка от руки, внизу, чужой добросовестной рукой:
«Ежели Вамъ угодно, могу навести справку въ Смоленской губернской больницѣ, гдѣ хранятся книги. Сообщите точныя свѣдѣнія о разыскиваемой».
Морозов ответил в тот же день.
Он писал это письмо час — короткое, в двадцать строк, — и в конце, помедлив, приписал то, чего в казённой переписке не пишут:
«Прошу Васъ, ежели найдёте, сообщить мнѣ немедленно и любымъ извѣстіемъ, худымъ или добрымъ. Я разыскиваю её девятый мѣсяцъ. Она мнѣ сестра».