Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Подружки весело прыснули, освобождая мне проход.

Когда через несколько минут я вышел из сортира, их уже и след простыл. Видимо, унеслись работать.

Мы медленно спустились на первый этаж. Я проводил Мишку и тепло попрощался с ним.

Часы в вестибюле показывали без пяти два. «Как раз вовремя, — подумалось мне. — Как раз успеваю на обед, хотя моя тумбочка откровенно ломилась от разнообразных угощений».

После обеда я неторопливо шёл по коридору, время от времени опираясь рукой о стену. В животе после еды снова чувствовалась тупая тянущая боль, так что я старался двигаться плавно, без рывков. Под ногами тихо шуршал старый, местами протёртый до блеска линолеум. Из палат доносились приглушённые голоса, где-то хлопнула дверь, а возле поста дежурной сестры раздался звонкий стук — будто звякнула металлическая кружка.

Я уже почти добрался до своей палаты, когда сзади тихо прозвучало:

— Лёш…

Я обернулся.

Передо мной стояла Панова. Было видно, что ей непросто подобрать слова: она неловко переминалась с ноги на ногу, то и дело оправляла край халата и прятала выбившуюся прядь волос под смешной чепчик — словно это помогало ей хоть немного унять волнение.

— Ты сегодня вечером будешь петь? — спросила она наконец, чуть понизив голос.

Я лишь неопределённо повёл плечами.

— Пока об этом не думал, — честно ответил я.

Хотя в глубине души я отлично знал: рассчитывать на тихий, спокойный вечер не стоит. Стоило только представить, как перед отбоем в коридоре снова появится толпа, а потом все эти люди потянутся в нашу палату с уговорами — и всё повторится снова. И я, как и раньше, не смогу отказать этой жадной до хорошей музыки публике. Каждый мой концерт будто запускал невидимый механизм: слухи расползались по отделению, обрастали деталями, передавались из палаты в палату — словно кто-то раскрутил тяжёлый маховик, а теперь никто не знал, как его остановить.

— Посмотрим, — бросил я и пошёл дальше, не слишком торопясь.

— Кстати, меня Вика зовут, — донеслось мне вслед.

Я замер, потом медленно обернулся.

— Вика… То есть Виктория? — уточнил я.

— Ага, Виктория, — она кивнула и чуть улыбнулась. — Но лучше просто Вика.

— Ладно, пусть будет Вика, — согласился я. — А подружку твою как звать?

Она мотнула головой в сторону поста.

— Машка. Мы сегодня с ней специально на ночное дежурство остались.

— Из-за моих песен, что ли? — я удивлённо приподнял брови.

— Ну да, — не стала отнекиваться она и снова улыбнулась. — Очень хочется послушать.

Я так и не подобрал нужных слов — в голове будто пусто. Вместо ответа снова лишь неопределённо повёл плечами, не давая никаких обещаний.

Не хотелось зря обнадеживать девчонку. Если уж быть до конца честным, мысль снова брать гитару и петь перед толпой совсем не радовала. После каждого такого выступления шов на животе противно ныл, а голос к вечеру становился хриплым и словно чужим. Сейчас куда важнее было беречь себя. Собственное здоровье определённо перевешивало все эти лавры «больничного соловья».

— Ладно, — тихо проговорила Вика, чуть опустив взгляд. — Будем надеяться, что ты ещё передумаешь.

— Может быть, может быть, — пробурчал я тихонечко под нос.

Она постояла ещё немного, словно хотела добавить что-то ещё, но потом развернулась и пошла обратно к посту. А я наконец дошёл до своей палаты и шагнул внутрь.

При этом в глубине души я прекрасно понимал: после того, как слухи о моих вечерних музицированиях разлетелись по всей больнице со скоростью лесного пожара, сегодня вечером мне спокойно отдохнуть и почитать книгу точно не дадут.

Я прилёг на свою кровать, укрылся одеялом и мгновенно уснул.

Разбудил меня громкий голос дежурной медсестры:

— Алексей, вставай! К тебе пришли.

Я с трудом открыл один глаз и увидел рядом белый халат, а чуть позади — недовольную физиономию того самого следователя, который приходил на днях.

«Вот же собака, как не вовремя припёрся», — тоскливо подумал я и мельком глянул на часы.

Так и есть: после разговора с Викторией мне даже сорока минут покемарить не удалось.

— Что опять? — недовольно пробурчал я, потирая заспанные глаза, и уселся поудобнее, стараясь не тревожить раненое пузо.

— Не опять, а снова, — лейтенант решил проявить служебную настойчивость и с важным видом придвинул к моей кровати стул.

Я глубоко вздохнул и с самым обречённым видом, на какой только был способен, махнул рукой:

— Ну, спрашивайте, раз пришли.

На этот раз мне точно отвертеться не получилось бы — Арсения Палыча рядом не было. А опер, по всей видимости, получил в горкоме хорошего пистона за прошлый раз, и потому сегодня он взялся за меня всерьёз.

Он мурыжил меня своими вопросами и прочими уточнениями добрых минут пятьдесят. Заставил пошагово, до мельчайших деталей вспомнить всё: где кто стоял, под каким углом держал заточку, кто что кричал и куда конкретно этот хулиган метил.

Я отвечал сухо, стараясь не ляпнуть чего-нибудь лишнего. Наконец, когда у него закончились вопросы, лейтенант поднялся со стула. Он с громким хлопком закрыл кожаную папку, куда дотошно записывал мои ответы, поблагодарил меня за содействие следствию, дежурно пожелал скорейшего выздоровления и наконец-то отчалил из нашей палаты.

А буквально через час пожаловала Татьяна. Она, как обычно, привезла мне поесть. Сегодня это была курица с рисом. Я отдал ей вчерашнюю пустую банку, а ту, что с едой, оставил у себя на тумбочке. Сидеть в палате под похотливыми взглядами мужиков совершенно не хотелось, поэтому мы сразу спустились вниз.

Вчерашний диванчик оказался занят, и мы устроились чуть в стороне, в тихом уголке, где стояли старенькие, видавшие виды стулья. Отсюда вестибюль почти не просматривался, и вскоре у меня появилось ощущение, будто мы нашли собственный маленький закуток посреди всего этого больничного муравейника.

— Представляешь, Тань, — сказал я, устраиваясь поудобнее. — А я уже знаю, что вы поругались с Зоей.

— Откуда? — Она недоумённо уставилась на меня, явно не понимая, как до меня долетели школьные новости.

— А-ха-ха! — рассмеялся я. — Смирнов приезжал и рассказал мне всё в подробностях.

— А-а-а, — протянула она,