Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

Петров развел руками:

— Товарищ Государственный советник, у нас нет бетона марки пятьсот. Мы заказали, но поставка задерживается...

— Тогда остановите работы до поставки, — сказал я. — Я не позволю строить завод на некачественном фундаменте. Понятно?

Петров кивнул, но было видно, что он недоволен. Остановка работ — это потеря времени, а время — деньги.

Но я знал: если мы построим на некачественном фундаменте, через год всё рухнет. И тогда потеряем не дни, а годы.

Вечером я вернулся в свой барак — простой деревянный домик, где я жил вместе с другими инженерами. Я не требовал особых условий — я был одним из них. Рабочие уважали меня за то, что я не выделялся, не требовал привилегий.

За ужином ко мне подошел профессор Шмидт из Carl Zeiss. Он был взволнован:

— Герр Владимир, у нас конфликт с советскими инженерами. Они не понимают, почему мы требуем такую чистоту в цехах. Они говорят, что это не стройка, а больница.

Я усмехнулся:

— Профессор, я знаю. Завтра я проведу совещание. Объясню им, что мы строим не обычный завод, а предприятие микроэлектроники. Здесь чистота — это вопрос качества продукции. Иначе через два года мы получим не процессоры, а дорогие кирпичи.

Шмидт кивнул, но было видно, что он сомневается:

— Герр Владимир, они не поймут. Они привыкли работать по-другому.

— Тогда я объясню им так, чтобы они поняли, — жестко сказал я.

На следующий день я собрал всех инженеров — и советских, и немецких — в штабе стройки. Я встал перед ними и сказал:

— Товарищи, господа. Мы строим не обычный завод. Мы строим предприятие микроэлектроники. Здесь чистота — это не прихоть, это необходимость. Пыль, попавшая на кремниевую пластину, может уничтожить весь чип. Один микрон пыли — и миллионы рублей потеряны. Поэтому я требую: полная чистота в цехах, обязательная спецодежда, ежедневная уборка. Кто не согласен — может уехать. Но те, кто останется, будут работать по немецким стандартам. Понятно?

Советские инженеры переглядывались. Было видно, что они недовольны. Но они знали: если я скажу Берии — они полетят не в Москву, а в Магадан.

— Понятно, товарищ Государственный советник, — тихо сказал главный инженер Иванов.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда начинаем работать.

Ко мне подошел профессор Шмидт:

— Герр Владимир, вы, такой молодой, уже генерал и государственный советник?

Я улыбнулся:

— Профессор, возраст — это не всегда мудрость. Иногда мудрость приходит через опыт. А у меня опыта больше, чем вы думаете.

Шмидт посмотрел на меня внимательно, потом кивнул:

— Я понимаю, герр Владимир. У вас есть секреты. Но я не спрашиваю. Я просто работаю.

— И правильно делаете, — кивнул я.

Я посмотрел в окно. Над Сибирью уже взошла луна, освещая заснеженные сосны. Где-то там, в Москве, Сталин и Берия планировали следующие шаги. Где-то там, в Вашингтоне, Эйзенхауэр думал, как отомстить. Где-то там, в Германии, немцы строили новые заводы.

Но я был здесь. В Сибири. Я строил будущее.

Через два года мы запустим первый советский RISC-процессор. Через три года — первый спутник. Через семь лет — первый человек в космосе.

И я буду там.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Интерлюдия. Тень из Новосибирска.

Новосибирск, конец одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Мороз минус тридцать восемь. Ветер с Оби пронизывал насквозь даже через двойные рамы старого, ещё дореволюционного дома на улице Каинской, где Никите Сергеевичу Хрущёву было предписано тихо, без шума и пыли доживать свой век.

Бывший первый секретарь ЦК КПСС, ещё недавно мечтавший о трибуне XX съезда и громовой славе развенчателя культа личности, сейчас сидел у потрескавшейся чугунной батареи в телогрейке, заштопанной женой, и молча смотрел в окно на заснеженный пустырь. В квартире — две комнаты, кухня, уборная. Телефон — только для приёма звонков от коменданта. Газеты — только «Правда» и «Известия», и то с опозданием на три дня. Никаких встреч, никаких посетителей, никаких выступлений. Тихая, методичная, безжалостная изоляция от большой политики.

Именно та изоляция, о которой Коба предупреждал его ещё в пятьдесят третьем, когда впервые, хладнокровно и без крика, посмотрел ему в глаза и сказал: «Никита, ты мне не нравишься. Работай тихо. Очень тихо. Иначе я тебя отправлю туда, где даже вороны не летают».

Хрущёв тогда не послушал. Попытался сколотить вокруг себя тихую оппозицию. Пытался шептаться с Микояном, с Подгорным, с Шепиловым. Пытался через свои старые кадры в аппарате ЦК протащить идеи «десталинизации», «возврата к ленинским нормам», «коллективного руководства».

Попытался — и нарвался.

Операция «Чистые ряды», проведённая Власиком и Берией в феврале пятьдесят четвёртого, выкосила его сторонников за одну неделю. Девяносто семь человек. Девяносто семь имён из записной книжки, которую Володя Ворон передал Сталину ещё в пятьдесят втором. Девяносто семь человек, которые должны были стать его опорой на XX съезде, — арестованы, сосланы, расстреляны.

А сам Хрущёв получил «мягкий» приговор: пожизненная ссылка в Новосибирск с конфискацией имущества, запретом на переписку без разрешения коменданта и с обязательной ежемесячной отметкой у местного начальника УМГБ.

Сейчас он сидел у батареи, крутил в пальцах окурок дешёвой папиросы «Беломорканал» и думал. Думал о том, как он проиграл. Думал о том, что Коба оказался сильнее. Думал о том, что этот проклятый читинский пацан, этот Ворон, этот выскочка с глазами старика — он всё знал. Всё. Наперёд. Каждое его движение, каждую его мысль, каждый его шёпот за спиной.

И Хрущёв ненавидел. Ненавидел Сталина. Ненавидел Берию. Ненавидел Власика. И больше всех — этого урода из Читы, который переписал историю и лишил его будущего.

В дверь тихо постучали. Вошла жена,