Я стану лордом! - Иннокентий

За ночь кто-то успел ему написать.

Шатилов потрогал пазуху. Пергамент с чертежом подвала был там, сложенный вчетверо. Кто-то нарисовал врагу подвал. Кто-то сообщил врагу имя. Может, один и тот же человек. Может, разные. В осаждённом замке, где триста человек живут на головах друг у друга, найти одного, который пишет, — всё равно что найти одну блоху в овчине.

Он сложил письмо и тоже сунул за пазуху.

И тут увидел Збынека.

Збынек стоял внизу, во дворе, у конюшен, и смотрел на него. Видно, ему уже пересказали. Красивое лицо было спокойным и улыбалось. Но пальцы на рукояти меча побелели.

Пальцы левой руки у Шатилова заныли сами — тупо, глубоко.

* * *

Первый камень прилетел около полудня.

Шатилов был на стене у ворот и видел, как это началось. На холме за рвом, где вчера суетились с брёвнами, теперь стояла Бабка — высокая, решётчатая, с длинной балкой, задранной в небо. Возле неё копошились люди. Потом что-то щёлкнуло, далеко, звонко, и балка пошла вниз, а праща на её конце взметнулась вверх и выплюнула в небо чёрную точку.

Точка росла. Медленно, лениво, по дуге. Шатилов смотрел на неё, и строчки бежали сами:

[Снаряд. Расстояние: 290 м. Время полёта: ≈6 с.]

[Предполагаемая точка падения: надвратная башня.]

— Ложись! — заорал кто-то.

Камень ударил в башню чуть ниже зубцов. Звук был такой, что Шатилов его не услышал, а почувствовал — животом, зубами, пятками. Башня вздрогнула. Со стены посыпалась крошка. Зубец на углу треснул и медленно, со скрежетом, сполз вниз, во двор, вместе с двумя людьми, которые за ним стояли.

Кто-то кричал. Кто-то бежал вниз. Поднялась пыль, едкая, серая, и в пыли кашляли.

Шатилов не лёг. Он смотрел на холм.

Люди у Бабки уже крутили ворот. Опускали балку, тянули её вниз, к земле, против тяжести противовеса. Долго. Он смотрел и считал. Потом закладывали в пращу новый камень. Потом снова щелчок.

[Интервал: 6 мин 10 с.]

Шесть минут. Десять выстрелов в час. Если работать дотемна — полсотни камней. Сколько выдержит надвратная башня? Он посмотрел на трещину, которая побежала по кладке после первого удара, и Система подсветила её бледным контуром.

[Анализ. Повреждение кладки. Предел: ≈20–25 попаданий.]

Два дня, подумал он. Ну, три, если повезёт и они будут мазать. А они будут мазать редко: машина стоит на месте, камни одинаковые, расстояние одно. Через десяток выстрелов наводчик набьёт руку.

Второй камень ушёл в стену левее ворот и отколол кусок. Третий — перелетел, ухнул во двор, в крышу конюшни, и в конюшне страшно, по-человечески закричали лошади.

* * *

К третьему часу после полудня во дворе у ворот собрались всадники.

Двадцать человек. Лучшие, что были в замке: рыцари в бригантинах и латах, оруженосцы, конные стражники. Кони были все, какие остались, — разномастные, нервные, они храпели и косились на конюшню, откуда тянуло кровью. У троих всадников к сёдлам были приторочены горшки со смолой и связки пакли.

Впереди, на сером в яблоках жеребце, сидел Збынек. В вороненой бригантине, в открытом шлеме, с лентами на рукавах, синими и белыми. Красивый, как на картинке. Он смеялся и что-то говорил оруженосцу, и оруженосец тоже смеялся.

Шатилов понял, что сейчас будет, раньше, чем ему сказали.

Он поднялся на верхнюю площадку надвратной башни. Там уже стоял хозяин — тяжёлый, хмурый, с неизменными орехами. Рядом с ним — кастелян Хинек. А чуть в стороне, у бойницы, на корточках сидела рыжая девка с огромным арбалетом и натирала тетиву воском.

Девка подняла голову. Глаза у неё были зелёные, злые, а лицо всё в веснушках, даже на веках.

— О, — сказала она. — Левый. Опять стихи сочинять пришёл? Про мои волосы?

Сердце Шатилова, а точнее, сердце Вита, ухнуло куда-то в колени. Ружена, всплыло вместе с жаром в ушах. Ружена, дочь оружейника. Значит, она знала про стихи. Видимо, все знали.

— Нет, — сказал он. — Про Бабку.

— Про какую бабку?

Он показал на холм. Девка фыркнула и вернулась к тетиве. Но, кажется, усмехнулась.

Шатилов подошёл к хозяину.

— Пан Ольдржих. Вылазка на Бабку?

Хозяин даже не посмотрел на него.

— Поджечь хотят, — сказал за него Хинек, в сторону, будто самому себе. — Пан Збынек сам вызвался. Двадцать конных. До холма — триста шагов. Пока они там опомнятся, уже горит.

— Нельзя, — сказал Шатилов.

Теперь хозяин повернул голову.

— Это ловушка, — сказал Шатилов. — Посмотрите. Сколько людей у машины?

Хозяин прищурился. Шатилов не стал ждать.

[У требушета: 14.]

— Четырнадцать. И почти все — мастера, без доспехов. Охраны — никакой. Они поставили самую дорогую вещь в лагере на голом холме, ближе всех к нашей стене, и не дали ей охраны. Это не глупость. Это приманка.

— Может, и глупость, — сказал Хинек. — Ружич никогда не был воякой. Он повар.

— Повар не стал бы ставить сапёров под нашу стену, — сказал Шатилов. — И ещё. Вчера у них у коновязей стояло три с лишним сотни лошадей. Я считал.

[Лошадей у коновязей: ≈280.]

— Сегодня — меньше. Шестьдесят лошадей ушли. Куда?

Он показал на холм. Не на Бабку — за неё, туда, где холм переходил в пологую ложбину, а ложбина пряталась за рощей. Над рощей, если очень долго смотреть, висела пыль. Слабая. Будто кто-то держит там коней и кони переступают с ноги на ногу.

[Пыль. За холмом, в ложбине. Движение: есть. Источник не виден.]

— Там. За рощей. Шестьдесят конных. Наши выскочат к машине, начнут поджигать — и эти ударят сбоку, отрежут от ворот. Двадцать против шестидесяти. Обратно не вернётся никто.

Он замолчал.

Хозяин молчал тоже. Смотрел на рощу. Долго, тяжело, и Шатилов видел по его лицу, что тот видит пыль. Может, видел и раньше. Может, видел и без него.

Хинек кашлянул.

— Пан Збынек — наследник, — сказал он в сторону. — Ему нужна слава. После вчерашнего… Граф пишет письма бастарду. Весь замок смеётся про телячий бок. Наследник не может сидеть за стеной, когда…

— Хватит, Хинек, — сказал хозяин.

Он расколол орех. Посмотрел на ядро и выбросил его вместе со скорлупой через зубец.

— Посчитал — молодец, — сказал он Шатилову. Ровно, без выражения. — А мой сын поедет.

— Пан Ольдржих…

— Мой сын поедет. Если он не поедет сегодня, его будут звать трусом до конца жизни. А до конца его жизни ещё лет сорок, если повезёт. Сорок лет — это долго.

— Если поедет, лет сорок может не случиться.

Хозяин посмотрел на него. В водянистых глазах