Я стану лордом! - Иннокентий

Звон тетивы раздался прямо над головой.

Конь споткнулся. Так спотыкаются, когда на всём скаку ступают в яму: всем телом, через голову. Он рухнул на передние ноги, проехал по доскам моста, и всадник вылетел из седла вперёд, под ноги Шатилову, гремя железом.

Шатилов упал на него сверху коленями. Всадник ворочался, пытался встать, бил латной рукавицей. Тяжёлый, сильный, весь в стали. Шатилов нашёл щель шлема. Два сантиметра. Нож прошёл в неё с трудом, со скрипом.

Всадник замер.

[Противник уничтожен. Опыт: +80.]

[Уровень 4.]

[Доступно очков: 2.]

— Мост! — заорал Шатилов, поднимаясь. — Мост поднимай! Решётку!

Цепи загремели. Мост пошёл вверх, медленно, слишком медленно, и в щель между ним и краем рва Шатилов видел, как подлетают остальные из дуги. Первый успел ткнуть копьём в поднимающиеся доски. Второй осадил коня у самого края. Решётка упала с лязгом, отрезав проезд.

С той стороны ругались. Бессильно, по-чужому.

Шатилов прислонился к стене проезда и сполз по ней на землю.

Одиннадцать. Ушло двадцать, вернулось одиннадцать. Без Збынека.

Над ним, в бойнице, свесилась рыжая голова.

— Левый, — сказала девка. Голос у неё был странный. — Ты где так махать научился?

— Не махать, — сказал он. — Считать.

Она посмотрела на него ещё немного. Потом исчезла.

* * *

[Доступно очков: 2.]

Вечером он сидел на ступенях у своей каморки и думал.

Конь, нож, щель в шлеме. Он чуть не умер у ворот, потому что был медленным. Сила восемь — это уже что-то. Выносливость семь — уже можно дышать. А ловкость у него осталась прежняя, восемь, и он чувствовал её каждый раз, когда нужно было увернуться, подскочить, перехватить. Он был деревянный. Руки шли туда, куда надо, но на долю секунды позже.

[Ловкость: +2.]

[Перестройка: 6–8 ч. Требуются питание и сон.]

Он закрыл глаза и стал ждать жара.

Жара не было.

[Перестройка приостановлена. Недостаточно питания.]

Он посмотрел на миску у ног. Полпайка. Он съел его ещё днём, в обед, кусок хлеба и похлёбку, и тело сожгло его на мост, на ворота, на всадника. Больше не было ничего.

Очки висели. Он их отдал, а тело не могло их взять, пока не накормят.

Отлично, подумал он. Значит, буду голодать с двумя очками в кармане. Как с деньгами в банке, который закрылся.

Кто-то подошёл и сел рядом. Тяжело, со вздохом, на ту же ступеньку.

Ржига.

Он был без кольчуги, в одной рубахе, с перевязанной рукой. Нашлёпка на лице висела криво. От него пахло пивом, но не сильно. Он долго сидел молча, глядя в темнеющий двор, где у колодца жгли костёр и варили что-то из конины — из той, что погибла в конюшне.

— Матей мой, — сказал наконец Ржига. — Ты его на спине вытащил. С луком который.

Шатилов вспомнил мальчишку с бедром.

— Как он?

— Живой. Агата говорит — нога останется. Хромать будет, а нога останется.

— Хорошо.

— Хорошо, — согласился Ржига.

Они ещё помолчали. Потом Ржига достал нож — короткий, кривой, с костяной рукоятью, — и, не говоря ни слова, полоснул себя по ладони. По левой, по здоровой. Кровь выступила сразу, тёмная, густая.

Шатилов уставился на него.

— Ты чего?

— По-старому, — сказал Ржига. — Кровью. Дед мой так клялся. При старом короле все так клялись, кто воевал. Теперь не клянутся. А я — вот.

Он протянул руку ладонью вверх. Потом взял нож и протянул Шатилову рукоятью вперёд.

Шатилов не знал, что нужно делать. Но понимал. Есть вещи, которые понятны в любом мире: когда старый солдат режет себе руку и протягивает тебе нож. Он взял нож и провёл по своей ладони, по правой. Больно было меньше, чем он думал. Ржига взял его руку своей, рана к ране, и сжал. Крепко, до хруста.

— Я Старому тридцать лет служу, — сказал Ржига. — И служить буду, пока он жив. Это не против него. Это… — Он поискал слово и не нашёл. — Это так. Чтоб ты знал.

И отпустил руку.

[Присяга принята.]

[Ржига. Десятник.]

[Отряд: 1.]

[Доступно: Отряд.]

Шатилов моргнул. Строчки висели и не пропадали. Ниже проступили ещё:

[Присягнувшие отображаются на карте.]

[Опыт присягнувших: 50 %.]

На бледном квадрате, в углу зрения, рядом с его собственной точкой, загорелась вторая. Маленькая, ровная, тёплая. Ржига. Рядом с точкой было написано мелко: «здоров». Хотя Шатилов видел, что рука у Ржиги замотана, — видимо, такая рана Системе была не рана.

— Ты чего так смотришь? — спросил Ржига. — Будто призрака увидал.

— Ничего, — сказал Шатилов. — Спасибо, Ржига.

— Не за что. — Ржига поднялся, кряхтя, и пошёл к костру. Остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Конины там на всех не хватит. Но тебе оставлю. Ты сегодня за троих набегал.

Шатилов смотрел ему вслед. Потом — на свою точку и на точку Ржиги рядом. Ржига уходил к костру, и точка уходила вместе с ним. Шатилов смотрел, пока она не остановилась у огня.

Он не знал, что это значит. Знал только, что впервые за двое суток в этом мире кто-то стал на его сторону. Не потому что приказали. Сам.

Конины ему оставили — жёсткий, жилистый кусок с ребра, обугленный с одного бока. Он съел его ночью, у остывшего костра, и через полчаса тело отозвалось жаром.

[Перестройка возобновлена.]

* * *

Утром под стенами стояла телега.

Обычная крестьянская телега, на двух колёсах, запряжённая тощей пегой лошадёнкой. Она стояла на дороге, у самого края рва, ровно напротив ворот, так, чтобы было видно со всех стен. Рядом, на почтительном расстоянии, сидели в сёдлах шестеро в серебряно-красном.

В телеге, на соломе, сидел человек.

Он был в одной рубахе, грязной, разорванной на плече. Без лент. Светлые кудри слиплись от крови. Руки были скованы перед ним цепью, цепь пропущена через кольцо в борту телеги. Он не поднимал головы.

Шатилов узнал его по пальцам левой руки, которые у него самого заныли раньше, чем он увидел лицо.

Герольд выехал вперёд, остановился у края рва и прочитал с листа, громко, нараспев, по-ярмарочному:

— Пану Ольдржиху, лорду Вранова. Его милость граф Вилем Ружич предлагает обмен. Сын — за замок. Срок — три дня. На четвёртый день его милость пришлёт пану Ольдржиху первое ухо. Его милость, впрочем, просит передать, что не любит присылать уши. Это некрасиво. Поэтому его милость надеется, что до ушей не дойдёт.

Герольд свернул лист и уехал. Шестеро остались. Телега осталась.

На стене было тихо.

Хозяин стоял на надвратной башне и смотрел вниз, на телегу. Шатилов видел только его