Я стану лордом! - Иннокентий

А в нескольких шагах от хозяина, у зубца, стояла женщина в чёрном. Дорота.

Она не кричала. Не плакала. Не хваталась за камень. Она стояла прямо, сложив руки на поясе, на связке ключей, и ключи не звякали. Она не смотрела на телегу.

Она смотрела на бастарда.

Долго. Ровно. Не мигая. Тем же взглядом, каким вчера смотрела на него в зале, — как на пустое место. Только теперь это пустое место было в чём-то виновато.

Шатилов выдержал этот взгляд. Он умел выдерживать взгляды. Но где-то глубоко, там, где жил осадок Вита, что-то съёжилось и захотело стать маленьким-маленьким.

Дорота отвернулась первой. Пошла вниз по лестнице. Ключи зазвенели — все тридцать один, на разные голоса.

[Перестройка завершена. Ловкость: 10.]

Он заметил это не сразу, а когда уронил кружку.

Кружка выскользнула из пальцев, мокрая, и пошла вниз, к каменному полу. Он поймал её у самой земли. Не думая. Рука просто оказалась там, где кружка должна была оказаться через долю секунды, и кружка легла в ладонь. Даже вода не расплескалась.

Шатилов посмотрел на кружку. Потом на руку.

— Ну надо же, — сказал он.

В углу комнаты Агата растирала что-то в ступке и не обернулась.

— Чего?

— Ничего. Кружку поймал.

— Подвиг, — сказала Агата.

Он сидел у неё на табурете, голый по пояс, а она уже закончила со спиной и шеей и теперь возилась с ладонью. Ладонь была рассечена поперёк, неглубоко, но криво, и Агата, когда увидела, долго молчала.

— Кто тебя? — спросила она наконец, накладывая на порез кашицу, пахнущую дёгтем.

— Ржига.

— А ты — его.

Это был не вопрос. Шатилов кивнул.

— По-старому, значит, — сказала Агата. Она туго замотала ему руку полотном и закрепила конец. — Знаешь, кому так клялись?

— Королю, Ржига сказал.

— Королю. — Она взяла трубку со стола, повертела и положила обратно, не закурив. — Тому, кому так клялись, сейчас было бы под сотню. Ржига у нас старинщик. Ему всё по-старому надо. Только ты, Вит, не привыкай. Здесь от старинного добра не бывает.

Она назвала его Витом. Впервые. Сказала просто, между делом, как говорят имя, которое говорили тысячу раз. Шатилов не стал ничего на это отвечать.

* * *

Отец не взял сына за замок.

Шатилов узнал об этом в зале, куда его не звали, но куда пришёл, потому что прийти туда в это утро было важнее, чем спать. Он встал у дверей, за спинами стражи, и никто его не прогнал.

Совет был короткий. Хозяин сидел за высоким столом. Перед ним стояли кастелян Хинек, капеллан со своей птичкой, двое рыцарей, вернувшихся из вылазки, — один с перевязанной головой. Дорота сидела по левую руку хозяина, как всегда, и, как всегда, прямо. Ключи на её поясе молчали.

— Сдать замок за одного человека, — говорил Хинек в сторону, глядя на гобелен с охотой, — нельзя, пан Ольдржих, это все понимают. Но можно поторговаться. Серебро. Пленные. Пошлины с перевала. Ружич торгаш, он любит торговаться. Может, он и не хочет замка. Может, он хочет только…

— Он хочет замок, — сказал хозяин. — Он торгаш, Хинек, а не дурак. Торгаш сидит под стеной, пока у него не купят то, что он хочет. Он хочет Вороньи Ворота. Ворота — в замке.

— Тогда что же?

Хозяин молчал. Он колол орехи, один за другим, и складывал ядра в горку на столе. Горка росла.

Дорота смотрела на эту горку.

— Ольдржих, — сказала она.

Голос у неё был тихий, ровный, и всё равно в зале стало тише.

Хозяин не поднял головы.

— Ольдржих. Это наш сын.

— Знаю.

— Ему двадцать четыре года. Ты сам его учил держать меч. Ты сам посадил его на коня. Ты сам отпустил его вчера.

— Знаю, Дорота.

— И ты отдашь ему уши?

Хозяин положил последний орех на горку. Поднял глаза. Шатилову показалось, что глаза у него сейчас ещё светлее, чем обычно, совсем прозрачные, — так светлеет вода, когда на неё долго смотреть.

— У меня есть ещё сын, — сказал хозяин.

Он сказал это Дороте. Но, говоря, посмотрел мимо неё. Мимо Хинека, мимо капеллана. В дальний конец зала, к дверям, где за спинами стражи стоял бастард.

Короткий взгляд. Полсекунды. Может, случайный: хозяин просто поднял глаза к дверям, как поднимают, когда устают смотреть в стол. Шатилов не знал. Он был уверен только в одном.

Дорота этот взгляд увидела.

Он видел, как она его увидела. Как дрогнули у неё губы, как пальцы сжались на ключах, как она медленно повернула голову и тоже посмотрела к дверям. На него.

В эту секунду в зал, вывернувшись из-под руки стражника, влетел мальчишка.

Лет десяти, тощий, светловолосый, в куртке не по росту, с книжкой под мышкой. Книжка была маленькая, в потрёпанной коже, и из неё торчало перо. Мальчишка подбежал к помосту, запыхавшись, и уставился на хозяина снизу вверх.

— Отец, — сказал он звонко. — А почему у Бабки балка длиннее, чем у нашего Деда? Потому что она дальше кидает? А почему она тогда не кидает сразу в зал?

Хозяин посмотрел на него. Лицо у хозяина на мгновение стало другим. Почти мягким.

— Ярек, — сказал он. — Иди к матери.

Мальчишка не пошёл к матери. Он раскрыл книжку и стал что-то в неё записывать, шевеля губами.

Дорота протянула руку и взяла мальчишку за плечо. Крепко. Прижала к себе. И Шатилов понял, что слова «у меня есть ещё сын» она теперь будет слышать каждую ночь, и что слышит она в них не этого мальчишку.

* * *

Бабка начала бить через час после совета.

Её подлатали за ночь: обгоревшую раму укрепили брусьями, а пращу, видимо, заменили. Первый камень лёг в надвратную башню точно в то же место, где вчера пошла трещина. Второй — туда же. После третьего трещина раздвоилась, и из неё посыпался раствор.

[Анализ. Повреждение кладки. Предел: ≈14–18 попаданий.]

Наводчик у Бабки набил руку, понял Шатилов. Вчера он мазал через раз, а сегодня бьёт, как в копеечку. Ещё к вечеру они раскрошат угол башни, к завтрашнему полудню башня сядет, и ворота окажутся под завалом или открытыми. Как повезёт.

На плоской крыше донжона, под старым дощатым навесом, стоял Дед.

Шатилов поднялся туда в первый раз и долго ходил вокруг машины, разглядывая. Дед был меньше Бабки раза в два: рама из тёмного, почти чёрного дуба, короткая балка, ящик противовеса, сколоченный из толстых досок и окованный железом.