Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— У тебя пальцы целы, — осадил Глеб.
— Профилактически! У меня запястья! Туннельный синдром, я чувствую, начинается!
— Ты чувствуешь, — сказал Глеб. — Он видит. В чём меряем?
Сухожилия в запястьях у Артёма и правда воспалялись к вечеру от клавиатуры, это я знал ещё с зимы. Только в яме я начинал с Глеба, а менять очерёдность посреди лечения я не любил и на фронте.
— В очередь, — буркнул я и зачерпнул.
Мёд за эти дни в кольце загустел и тянулся с ложки неохотно. Первая ложка отозвалась под грудиной знакомым тёплым толчком, на полпроцента. За ней ушли ещё три, одна в одну. Зачерпывать пятую было незачем, она всё равно прошла бы впустую. Держать эти два процента в себе было всё равно что нести воду в горсти через весь двор. До вечера из меня вытекло бы всё до капли… Поэтому я бросил ложку в банку и перехватил Глебову руку, пока тепло не начало уходить.
Сначала я размотал бинт, потом и серые полосы от своей футболки, присохшие и задубевшие. Щепки отлипли от кожи с сухим треском. Пальцы под ними оказались бледные и тонкие, ведь неделю он ими не шевелил. Кость держалась на моей ямной спайке, ещё мягкой, как хрящик у цыплёнка. Под подушечками я прочёл, как их ломали. Оба пальца разом выворачивали назад, к тыльной стороне ладони, и делали это медленно, чтобы он успел сказать правду ещё раз. А правду он им говорил с самого начала…
Злость поднялась во мне холодная, ровная, от живота к горлу. От неё у меня наливались свинцом руки, а такими руками я кость не свёл бы. Поэтому я отодвинул её подальше, на потом, и в пальцы не пустил.
Два процента ушли в кость разом, целиком. На кончиках моих пальцев проступил бледный зелёный отсвет, такой слабый, что на солнечной веранде его можно было принять за отблеск листвы, которой на яблонях ещё не было. Под ним спайка затвердела. Обломок лёг к обломку так, как кости полагалось с рождения.
— Свечение, — констатировал Глеб, не отрывая глаз от моих рук. — Зелёное. Слабое. — Помедлив, он раскрыл журнал. — Записываю.
Левой он писал коряво, зато быстро. Когда я отпустил, он медленно согнул пальцы. Разогнул, сжал в кулак и снова разжал, будто проверял прибор после ремонта.
— Сгибаются полностью. Боли нет. — Он поправил очки правой, за середину оправы, и сам этого, кажется, не заметил. — Сколько?
— Два.
— Я на три ставил! — тут же встрял Артём. — Два пальца, это ж как два перелома, по прайсу…
— Прайса нет, — отрезал Глеб. — Это и плохо. Два процента. Пишу.
Дальше пришлось ждать, пока мёд снова начнёт отзываться. Артём тем временем сварил на плитке гречку, отыскав к ней в шкафу у Семёновны корицу. Пока она остывала, он успел похвастаться мне, как протянул в подвал интернет через телефон. Гречку с корицей я в здравом уме есть бы не стал. А тут мне досталась почти вся кастрюля, которую я выскреб до дна, не поморщившись. Через полчаса я снова зачерпнул четыре раза подряд.
— Задирай, — велел я Артёму.
Он задрал свитер и замер, втянув живот, хотя втягивать там было нечего. Я положил ладонь ему на бок плашмя. Под ней ребро держалось на моих стежках из ямы. Трещина больше не расходилась, но и не срослась. Каждый его вдох, я чувствовал, упирался в неё, словно в дверь, которую забыли снять с крючка. На этот раз я стянул трещину до конца, от края до края, чтобы не осталось и волоска.
Артём вдохнул до самого дна, впервые с ямы, и закашлялся от неожиданности.
— Глеб! — просипел он, хватая ртом воздух. — Я дышу! ЦЕЛИКОМ!
— Целиком — это сколько? — Глеб занёс ручку. — В литрах.
— А ребро сколько? — Артём уже развернулся ко мне. — Ставлю на три! Ребро же, оно длинное!
— Два. Своим по два, это у меня тариф такой.
— Опять два⁈ У тебя всё по два, это подозрительно, это как в той игре, где у торговца…
Про игру он трещал все следующие полчаса, как раз до моего нового захода к банке. После четырёх ложек я обхватил его шею сзади обеими руками. Мышцы под пальцами были скручены, как мокрая простыня, которую выжимают вдвоём. Я чинил их ещё с декабря, а после ямы они опять закаменели. Половина свежего тепла из груди ушла туда. Под ладонями узлы распустились один за другим.
Артём осторожно повернул голову влево, вправо, потом задрал её к потолку веранды и уставился в угол.
— Паутину вижу! — Он ткнул пальцем в угол, не сводя с него глаз. — Не поворачиваясь целиком! Глеб, ты знал, что у Семёновны в углу паук?
— В протокол не входит.
— А шея сколько? Ставлю на полпроцента!
— Один.
— Один, — повторил Глеб и записал. — Итого пять.
Закрыв журнал, он положил на обложку починенную руку и с минуту разглядывал её, как вещь, полученную под расписку. Потом он поднял глаза на меня.
— Должен доложить. Второго я заходил домой, за запасным журналом. Основной они порвали.
— Я ему говорил не ходить, — вставил Артём.
— Говорил. Журнал был нужнее. — Глеб сказал это, глядя в обложку. — У подъезда меня ждал капитан. Тот, что в марте приходил к нам в подвал и оставил визитку.
Под грудиной у меня похолодело, и мёд тут был ни при чём…
— Что спрашивал?
Глеб перечислил всё по пунктам, будто зачитывал протокол. Перед каждым ответом он выдерживал короткую паузу, словно сверялся с памятью:
— Был ли я в гаражах. Был. Что с пальцами. Сломали. Кто. Люди Мосола, имён не знаю. Кто вывел. — Пауза. — Ты.
Артём застонал и уронил лицо в ладони.
— Мо-ожно же было сказать «человек»!
— «Человек» — класс. А спрашивали «кто». — Глеб снова повернулся ко мне. — Где ты сейчас. Не знаю. Второго я действительно не знал. Больше он ничего не спрашивал, и больше я ничего не говорил. В конце он просил передать, что Денисов нужен ему свидетелем. Повторил два раза. — Глеб помолчал. — Я обещал передать. Передаю.
— Я его потом три часа по маршруткам катал, с пересадками. — Артём так