Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

чужой запруды, в лучшем своём костюме, смотрел на полудохлое колесо, и внутри у него, где-то под столичным сукном, медленно поднималось старое, южное, отцовское. Дома он видел такое дважды. Один раз у соседа-сыровара тихо выкупили долги, и сыроварня сменила хозяина за месяц. Второй раз у отцова друга, бочара, стала пропадать то глина, то вода, то подвоз, и бочар пошёл на поклон. Делалось это всегда одинаково, без огня и без крови, чистыми руками, и называлось это у серьёзных людей привести человека к столу. Только здесь было хуже, потому что здесь приводили к столу не одиночку. Здесь давили дело Семьи. Эмиссара Семьи, при листе и при деле, на глазах у всей волости.

— Тимо, — сказал Лоренцо совсем другим голосом, и Тимка поднял на него глаза. — Я понял, можешь не договаривать. Я такое видел, у нас дома это умеют делать красивее… Ты вот что мне скажи. Алессандро знает?

— Гонца послал. Отец, по моему счёту, уже едет.

— Едет. Хорошо. — Лоренцо покивал, что-то прикидывая. — Значит, так, друг мой. Муку твою я посмотрю завтра, и пробу возьму, и плакать от счастья буду тоже завтра, по расписанию. А сегодня говори, куда мне встать. Таскать, держать, месить, копать. Тесто я жду, но подожду ещё, а вот бросить тебя тут и уехать смотреть, как мои сушильни строятся… — он выразительно щёлкнул пальцами, — нет. Так в Семье не делается.

— В семье? — не понял Тимка. — В какой семье?

— В нашей, Тимо. — Лоренцо снял с плеч дорожную котомку, стянул столичный кафтан, бережно свернул его и уложил сверху. Потом закатал рукава. — В нашей. Ты даже не представляешь, в какой большой семье ты живёшь. Ну? Куда вставать?

Вставать Лоренцо никуда не пришлось, потому что Тимка решил иначе.

— Мешки таскать у меня есть кому. — Он свистнул в два пальца, по-слободски, на всю запруду. — А вот твоя голова нужна мне прямо сейчас. Садись, брат. Будем думать, и думать быстро, у меня каждый час на счету.

На свист собрались быстро. Дед Велишка вышел из мельницы, вытирая руки о запон, и оглядел Лоренцо без восторга, потому что чужих людей принимал через недоверие. Данила подошёл от амбара с топором за поясом. А со стороны деревни как раз подъезжал на телеге Пахом, которого с утра ждали из уезда, и по его хмурому лицу Тимка ещё издали понял, что хороших новостей староста не привёз.

Расселись на брёвнах у самого колеса. Колесо ворочалось медленно и натужно, и слушать его было тошно всем.

— Рассказывай, Пахом Ерофеич. Что в уезде?

— Плохо в уезде. — Пахом снял шапку и помял её в руках. — Сначала про землю. В управе я был, у писаря. Бумагу на аренду написать можно, порядок такой есть. Только земля колычевская, и без согласия самого Колычева писарь за перо не возьмётся. Так и сказал, привезёшь хозяйское слово, оформлю хоть завтра.

— Понятно. А второе что?

— А второе хуже. Наши мужики, которые к Колычеву жаловаться ходили, насчёт воды. Я их на обратной дороге встретил, они как раз возвращались. — Пахом помолчал. — К самому Акиму Захаровичу их не пустили. Сказали, хозяин в отъезде. Вместо него к воротам вышел старший сын, Фрол. Вежливый, улыбается. Выслушал их и говорит, про воду знаю, лето ожидается сухое, вот и копим пруды на всех мельницах, отец так распорядился. Вернётся отец, я ему вашу жалобу передам, слово в слово. Идите, добрые люди, домой.

— Слово в слово он передаст, — медленно проговорил Тимка. — Ну да. Конечно.

Он отметил про себя странную вещь. Удивления не было, ни капли. Всё, что теперь шло к Колычеву и от Колычева, проходило через один рот. Пожаловаться некому.

— Ладно, про этот рот поговорим после. — Он хлопнул ладонями по коленям. — Теперь про наше колесо. Ночные сбросы нас кормят, но впроголодь. Я посчитал, на одном ночном помоле мы купеческие записи вытянем хорошо если наполовину. А через седмицу и того не вытянем, потому что люди ночами не спать не смогут, они не железные. Думайте, мужики. Как крутить колесо, когда воды осталось полреки?

— А чего тут думать. — Дед сидел чернее тучи и смотрел на свою обмелевшую реку, как на покойницу. — Никак, пекарь. Мельница от воды живёт. Нет воды, и мельницы нет, хоть ты тресни. Десять лет я её ждал. Дождался. И опять Колычев мне реку перекрыл, только теперь по-умному.

— Погоди хоронить, дед. Лучше вспомни одну вещь. Ты мне рассказывал, что отец твой любил расспрашивать проезжих про мельничное дело. И что-то там было про особенные колёса. Помнишь?

Велишка покосился на него из-под бровей и ответил нехотя, через силу.

— Помню. Отец говорил, есть в дальних краях колёса, которые крутит не течение, а вес воды. Нашему колесу вода в бок бьёт, разгоняет его. А тем — льётся сверху, в ковши. Ковш наполнился, потянул вниз, колесо и пошло. И отец божился, что такому колесу много воды не надо вовсе. Было бы откуда падать. — Дед пожевал губами и махнул рукой. — Только сказки это, Тимофей. Кто же воду наверх поднимет. Она вниз течёт, дура, и всегда текла.

И тут Лоренцо выронил травинку, которую жевал.

До этого он слушал вполуха, потому что в мельничных делах понимал мало и честно это признавал. А теперь он смотрел на деда во все свои чёрные глаза, и рот у него открывался медленно.

— Это не сказки, — сказал он. — Деда. Какие сказки. Это мой дом.

— Чего — дом?

— Дом! Юг! — Лоренцо сорвался с бревна, и его понесло, с руками, с пальцами, со всей южной музыкой. — У нас летом нет воды! Совсем нет, наши реки летом — тьфу, курица вброд перейдёт! А мельницы мелют, деда. Всё лето мелют. Знаешь почему? Потому что вода у нас идёт поверху. По мостам. Давние люди построили каменные мосты через всю долину и пустили по ним воду с гор в города. Представь мост, только по нему не телеги едут, а бежит вода. Я мальчишкой на такой мост залез, отец меня потом выпорол, до сих пор с любовью вспоминаю… И где вода нужна, там её роняют с моста вниз. А внизу ставят колесо с ковшами.