Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Он перевёл дух, оглядел притихший совет и закончил почти обиженно.

— Я думал, это везде так устроено. Я думал, вам просто нравится, когда в бок.

Тимка сидел очень прямо. Внутри у него расходилась радость. Потому что к дедовой памяти и мостам Лоренцо сейчас пристало третье, отцовское. Сашка говорил ему это ещё в столице, над чертежом бурата, между делом. В воде работает не сила, а вес, Тимофей. Мельницы разные бывают.

Он молча поднялся, взял с мостков черпак и зачерпнул из обмелевшей реки. Потом подошёл к своему полудохлому колесу и выплеснул воду сверху, с высоты плеча, прямо на верхнюю плицу.

Колесо качнулось. Совсем чуть, на вершок, но качнулось, и это видели все.

— Река у нас пока есть, — сказал Тимка в полной тишине. — Половина реки, а есть. И запруда есть, и высота при ней. Мы эту воду просто не с той стороны подаём, мужики. Колычев нам её урезал. А мы остатки пустим сверху. Ставим жёлоб, от запруды, на козлах, выше колеса. Плицы обшиваем в ковши. И пусть он тогда хоть всю реку к себе в пруд сольёт. Нам хватит и той, которую он нам из милости оставил. Потому что весу всё равно, дед, широкая река или узкая.

Дед Велишка смотрел на колесо. Горе сходило с него на глазах, а на освободившееся место вставал азарт, от которого Тимке сразу стало легче дышать.

— Жёлоб, — проговорил дед, пробуя слово на зуб. — От гребня, с наклоном. Саженей пять выйдет. Ковши снизу подшить, это день работы, если рук хватит… — Он вдруг повернулся к Лоренцо всем телом. — А ну сядь ко мне, южный. Сядь, говорю, и рассказывай про ваши мосты. Всё, что видел. Какой наклон у воды был, глубокий ли лоток, куда лишнюю воду девали.

— Деда, я же их не строил. Я только лазил.

— Вот и расскажешь, что углядел, пока лазил. — Велишка уже разгребал прутиком землю под чертёж. — А чего не углядел, то я своей головой дострою. Данила! Зови плотников, всех, и лес пусть везут от амбара. Пахом! На тебе зерно принимать и дела делать пока мы строим. Тимофей!

— Тут я, дед.

— Поднимай деревню. Всю. — Дед глянул на него снизу вверх, от своего чертежа в пыли, и глаза из-под седых бровей блеснули молодо и зло. — Ну что, пекарь. Говорил, что твой отец никогда не дерётся там, где его ждут?

— Говорил, дед.

— Вот и подерёмся.

* * *

Такого Замошье не видело даже в день, когда катали отцов бегун.

К часу пополудни берег у мельницы напоминал муравейник, в который сунули палку. Данила привёл плотников. Лес от амбара везли на двух подводах. Дед Велишка стоял над своим чертежом в пыли, как воевода над картой. План был прост на словах и зол на деле. От гребня запруды до колеса — пять саженей лёта, и эти пять саженей жёлоб должен пройти по воздуху, на козлах, с ровным падением, чтобы вода пришла на колесо сверху и легла в ковши.

— Козлы ставим четверо, — распоряжался дед. — Первые на сухом, у гребня. Вторые и третьи в воде стоять будут, на отмели. Четвёртые у самого колеса. Высоту я каждому колышком отбил, гляди не перепутай, Данила. Жёлоб собираем на берегу, звеньями, желоба внахлёст по ходу воды. Поняли? Ну, с Богом.

И пошло.

Тимка за свою жизнь повидал всякую работу, но такой злой и весёлой не видел никогда. Стучали топоры в восемь рук. Бабы носили еду прямо к козлам, и мужики ели стоя, не выпуская инструмента. Пацанва таскала гвозди и помогала по мелочи. Лоренцо, переодетый в простую рубаху, оказался наверху раньше всех, на перекладинах, потому что по мостам он лазил с детства и высоты не боялся вовсе. Он принимал снизу желоба, прикладывал, орал вниз что-то на смеси двух языков, и плотники понимали его через раз, но понимали.

А на другом конце двора, как ни в чём не бывало, шла обычная жизнь. Пахом принимал возы, дед между командами бегал к весам нюхать зерно, а очередь глядела на стройку во все глаза. Тимка нарочно никого от весов не снял. Пусть округа видит и расскажет дальше. Замошье не осаду сидит. Замошье строится.

Первая беда пришла под вечер, с третьими козлами.

Они стояли в воде, на отмели, и отмель эта сверху выглядела надёжной, как пол в избе. Козлы вбили, расклинили, подняли на них два звена жёлоба — и тут Лоренцо, ходивший поверху, замер и поднял руку.

— Стойте. Стойте, стойте, стойте! Тимо! Она кривая!

— Кто кривая?

— Вода кривая! — Лоренцо лёг брюхом на жёлоб и глядел вдоль него, прищурив глаз. — Я по краю смотрю. Было ровно, стало горбом. Середина просела, клянусь мамой!

Дед сам влез наверх, поглядел вдоль жёлоба и выругался так, что у весов обернулись.

Отмель оказалась с подвохом. Сверху песок, а под песком ил, и третьи козлы, приняв на себя вес звеньев, тихо поехали в этот ил одной ногой. На глаз перекос был с палец. Для телеги пустяк. Для воды — смерть, потому что вода, как объяснил дед, дура только с виду, а на деле хитрее приказчика, и малейшую яму в лотке она найдёт, встанет в ней и перельётся через край, не дойдя до колеса.

— Говорил я, на отмели не грунт, а кисель, — бухтел дед, слезая. — Перебивать надо. Глубже бить, до твёрдого.

— До твёрдого там, может, сажень, — Данила поскрёб затылок. — Ночь провозимся.

Тимка стоял по колено в воде, держался за поехавшую ногу козел и думал. Думалось, как всегда в беде, быстро.

— А если не бить? — сказал он. — Если положить? Данила, у нас же от амбара лежни остались, половинки дубовые. Кладём их на дно плашмя, крест-накрест, как плот. На плот ставим козлы. Нога в ил не уйдёт, потому что давить будет не остриём, а всей площадью. Лыжа, понимаешь? Нога в снег проваливается, а лыжа держит.

Дед поглядел на него потом крякнул.

— Лыжа… Ишь. А камнем сверху пригрузим, чтоб не всплыла. — Он уже верил, Тимка видел. — Ну-ка, робя, тащи лежни!

С лежнями