Я и баб(к)а, я и маг - Антонина Циль

Меня затопило чувство раскаяния и осознания нелепой ошибки.

И тут снова проснулась странная компьютерная система в мозгу.

Задача: устранение конфликта души и тела.

Прогресс: 21 % — раскаяние; 6 % — установление социальных связей

До устранения конфликта: 73 %.

До разрыва тела и души: 10 дней 20 часов 3 минуты.

Я опять не поверила своим глазам, на этот раз потому, что эта цифра прогресса была несоизмеримо больше, чем в прошлый раз. Так вот что от меня требовалось! Мне просто нужно было провести сеанс интроспекции и разобраться в своих проступках. А еще начать строить доверительные связи с другими жителями этого мира! Еще бы времени добавили, но нет, увы.

Прогресс: 29 % — осознание.

Ещё два процента подкинули! Такими темпами я быстро приведу тело и душу в гармонию. Попробую ещё немножко порефлексировать. Главное, чтобы присутствовала искренность. А раскаивалась я вполне искренне. Так, обещаю никогда так больше не делать. Честное комсомольское.

Однако больше система ничего не показала. И не упомянула о таинственном эгрегоре. Только, уже практически засыпая, я увидела промелькнувшее на внутреннем «экране» сообщение:

Память акцептора: раскрыта на 4 %.

Навыки акцептора: раскрыты на 0 %.

Проснулась я вполне бодрой, по старой привычке в шесть ноль-ноль. И даже без вопросов «где я» и «кто я». Немного помечтала в кровати.

Будь я сейчас дома, набросила бы любимый тёплый халат, надела пушистые тапочки и пошаркала на кухню готовить кофе. Следила бы за пенкой, взбивала молоко, отмеривала корицу. За окном было бы ещё темно. Вскоре запищат домофоны в подъездах, и люди потянутся на работу по свежему снегу. Интересно, какая зима здесь, в Гольдгау.

Голова, конечно, болела, но я уже не обращала на это внимания. Сегодня, если выберемся в город, куплю лечебную соль и какие-нибудь травы.

А пока я развела ложку обычной соли в стакане воды и выпила жуткую смесь залпом. Потом прислушалась к организму. Тут активно подавал сигнал SOS. Болела печень, ныли почки, стреляло в пояснице. Но лёгкой физкультуры это не отменяло.

Пару раз получилось присесть, но это упражнение я отложила на потом, а то ребёнок проснётся от скрипа в моих коленках. Повращала ступнями и руками. Так, на левой руке какое-то воспаление, возможно, первая ласточка артрита. Напомните, сколько мне лет? И почему я всё время забываю спросить об этом Мольку?

«Двадцать шесть», — послушно откликнулась память Вельты.

Нет, не может быть! Я даже приостановила попытку оторвать от пола ногу и поднять её повыше. Двадцать шесть лет? Не верю. Не меньше сорока. Документы — срочно!

Переходим к диафрагмальному дыханию. Диета, которую я собиралась применить к телу Вельты, требовала отдельной заботы о желчном пузыре. Поэтому вдох — и выпячиваем живот.

Вдохнула, опустила глаза вниз. Зрительно ничто не изменилось. Живот не раздулся, потому что и был раздутым. А если втянуть на выдохе? Чуть-чуть получилось, и на том спасибо. И организм заработал, судя по бульканью справа. Во рту появился горьковатый привкус. Чего-то такого я и ожидала, поэтому не испугалась. Постепенно, плавно буду работать над покалеченными алкоголем органами. А там остаётся только надеяться на лучшее.

Спала я ночью крепко, но несколько раз бегала в туалет: организм пытался избавиться от избытка накопленной за день воды. Под утро зашла к Мольке и обнаружила, что та спит с зажатой в руке булкой, порядком обгрызенной. Наверное, проснулась и решила подкрепиться. Бедное дитя. Ничего, теперь всё будет по-другому.

И снова я грела воду и таскала её в бельевую комнату, напевая «А нечистым трубочистам стыд и срам». При этом пыталась на бегу (тяжелые кастрюли носились легко, потела я скорее от детокса) вспомнить рецепт самодельного дезодоранта. В крайнем случае, что-нибудь сделаю своими руками. Иначе никакой нормальной социальной жизни мне тут не видать.

Проснулась Молька. Прибежала на кухню и сунула нос в холодильник. Разумеется, пирог и сосиски были на месте.

К пробуждению ребёнка я успела немного расчистить кухонный стол. Нашла и отмыла высокий металлический молочник. В нём подогрела воду и приготовила нам что-то вроде чая. Мешочек с перечной мятой я утащила накануне из трактира, когда расплачивалась с герном Беком.

В трактире эти мешочки лежали на большом глиняном подносе, и я видела, как некоторые посетители забирают их на обратном пути — открывают и засыпают сухое травяное содержимое прямо в рот. Очевидно, здесь мята являлась средством от запаха спиртного. А у нас с Молькой получился неплохой мятный отвар. Полезно: успокаивает и работает как противомикробное. Хотя я предпочла бы кофе.

Молька щедро выделила мне одну сосиску. С поджаренным яйцом она зашла на ура. Тело приняло еду и задалось вопросом «А где глюкоза? Глюкоза-то где?» Но я проигнорировала вопли организма.

Дальше планировалось организовать одно важное мероприятие: загнать герну Птуссу, гарпии и скупщику, чашу для девичьих слёз короля Зигмара.

Я с сожалением посмотрела на мокнущую в раковине посуду. Руки чесались заняться уборкой. Но сначала деньги. Потом нужно будет составить финансовый план хотя бы на ближайшие недели.

При этом я упорно обращалась к памяти госпожи Брандт. Как же всё-таки делаются эти артефакты? С чего начать? Как научиться пользоваться магией, если, конечно, у меня остались хоть крохи дара. Ничего не всплывало. Только почему-то мелькала в памяти лесная тропка, залитая солнечным светом.

Я переоделась, взяла откопанную в кладовке корзинку и положила в неё Чашу, протёртую от пыли. На обратном пути я планировала зайти на рынок. На случай, если сделка сорвётся, у меня оставалось ещё полсеребрушки.

Солнце сегодня светило не так ярко, как вчера, по небу пробегали мелкие тучки. Похолодало.

Улица Девятихвостых лис, как и вчера, уже проснулась.

Фрава Шмидт, пыхтя от усердия, вытаскивала из пекарни тяжёлые деревянные лотки и с глухим стуком водружала их на наружный прилавок. Румяные булки-улитки с изюмом она разложила на деревянную доску, а крендели с маком — на льняные салфетки. Огромный каравай, присыпанный семечками, она выставила на отдельную подставку, наверное, чтобы вся улица прониклась ароматом свежего хлеба, настоящего, только что из печи.

Напротив, из посудной лавки выскочил сам хозяин — герн Кох, коренастый мужчина с красными щеками и наглыми, смеющимися глазами. Он схватил медную сковороду, подкинул её вверх, поймал, стукнул костяшками пальцев по дну, и сковорода запела, как маленький колокол.

— Слышите⁈ — заорал он на всю улицу, обращаясь к трём пышнотелым фравам у пекарни. — Это не