Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

Я поднёс перо к свече. Настоящее. Не выпавшее из птицы — слишком чистое, слишком ровное. Его отрезали. Или вырвали. И оставили здесь.

«Ворона, — подумал я. — Птица мёртвых. Или — птица Малкавиан?»

Я стряхнул эту мысль. Рано.

Третий подарок — камень. Гладкий, обкатанный, чёрный с белыми прожилками кварца. Тяжёлый в ладони. Холодный — холоднее, чем должен быть камень, пролежавший ночь на подоконнике.

Четвёртый — монета. Старая, стёртая, с незнакомым профилем. Не римская, не каролингская — что-то более древнее. Я тёр её пальцами и пытался вспомнить, где видел похожие. В музее? В игре? В гайде по кладам?

Пятый — ягода. Одна. Тёмно-красная, почти чёрная. Я не знал, как она называется. Я знал только, что она несъедобна. И что её оставили не для того, чтобы я съел. А чтобы я увидел.

Я вёл учёт. Каждый подарок — запись на отдельном листе пергамента: дата, предмет, моё состояние, попытка интерпретации. У меня получалась таблица — сухая, рациональная, почти бухгалтерская. Как будто систематизация могла превратить магию в науку.

Но чем длиннее становилась таблица, тем меньше в ней было смысла.

Подарки не складывались в систему. Ветка — защита. Перо — знак. Камень — тяжесть. Монета — загадка. Ягода — предупреждение. Между ними не было логической связи. Или была — но на уровне, который я не умел читать.

Метагеймер — впервые за восемнадцать лет — заговорил всерьёз:

«Если бы это была RPG, я бы сказал: кто-то скармливает мне квестовые предметы. Каждый из них — ключ к следующему этапу. Вопрос: кто сценарист? Вопрос: какой жанр? Хоррор? Детектив? Трагедия?»

И — самое страшное:

«Вопрос: почему я?»

Лука показал мне рисунок через три дня после ягоды.

Мы сидели в скриптории — поздний вечер, свечи, тишина. Он подошёл ко мне и положил на конторку клочок пергамента.

— Я нарисовал это, — сказал он. — Сегодня утром.

Я посмотрел на рисунок.

Птица. Грубо намалёванная — Лука не был художником, линии дрожали, пропорции нарушены. Но у неё было человеческое лицо. И — перо в клюве. Длинное, чёрное, с синим отливом.

Воронье перо.

— Откуда это? — спросил я. Голос прозвучал ровно — или мне показалось.

— Сон. — Лука пожал плечами. — Она мне приснилась. Эта птица. Сказала кое-что.

— Что сказала?

— Она сказала… — Лука нахмурился, вспоминая. — «Он пришёл издалека. Дальше, чем ты можешь представить. Он ждёт. Скоро он перестанет ждать.»

Я молчал. Долго. Лука забеспокоился.

— Это просто сон, — сказал он. — Я знаю. Глупость.

— Да, — сказал я. — Конечно. Просто сон.

Но пальцы, сжимавшие пергамент, побелели.

Откуда Лука знал о пере? Я никому не показывал подарки. Ни одной душе. Они лежали в тайнике — в щели между камнями, за тюфяком. Даже брат-келарь, с его страстью к инвентаризации, не нашёл бы их.

Совпадение? Телепатия? Кто-то говорит с Лукой обо мне?

Или — безумие заразно?

Я отдал рисунок обратно. Лука ушёл спать, а я сидел в скриптории до тех пор, пока свеча не догорела до основания и не обожгла пальцы.

Первый настоящий сон пришёл через неделю.

Я стоял в болоте. Не просто в болоте — внутри него. Вода была чёрной, маслянистой, и она доходила мне до колен, хотя я не помнил, как вошёл. Туман стелился над поверхностью — густой, белый, почти твёрдый. Пахло тиной, гнилью и чем-то сладким — как от разлагающихся цветов.

Я не чувствовал холода. Не чувствовал сырости. Только странную, неестественную лёгкость — как будто тело было не моим, а одолженным.

Передо мной стояло дерево.

Огромное. Чёрное. Кора потрескалась, и в трещинах пульсировало что-то тёмно-красное — не свет, но почти. Корни уходили в воду и исчезали в глубине, и вода вокруг них была теплее, чем вокруг моих ног. Крона терялась в тумане, но я знал — не видел, а именно знал, — что она уходит в небо на сотни метров. Или на сотни лет. Или и на то, и на другое.

На ветвях висели нити. Тысячи нитей — тонких, серебристых, паутинных. Они сплетались в узоры, и узоры эти двигались, дышали, жили своей жизнью. Каждая нить — чья-то судьба? Чей-то разум? Чей-то голос в Сети?

Одна из нитей тянулась от дерева прямо ко мне. Она была привязана — не к руке, не к ноге или к шее. К чему-то внутри. К тому, что я ещё не научился называть.

— Ты — узел, — сказал голос.

Он не звучал в ушах. Он звучал в голове — или в груди, или где-то ещё глубже. Бесполый, спокойный, почти ласковый. Как голос врача, сообщающего диагноз.

— Самый странный узел в Полотне. Тебя не должно было быть. Но ты есть. И нить уже протянута.

— Какая нить? — мой собственный голос прозвучал глухо, будто через воду.

— Та, что свяжет тебя с Ним. С тем, кто уже видит тебя своими бесцветными глазами.

Силас.

— Что ему нужно?

— Он ищет ответ — как и ты. — Пауза. — Вы похожи больше, чем тебе кажется. Но он старше. И он уже знает, что ответы не приносят облегчения.

— Кто ты?

— Я — голос дерева. Голос Сети. Голос всех, кто слушает. — Ещё одна пауза. — Ты тоже будешь слушать. Скоро. Очень скоро. Один из нас.

Я проснулся.

Сердце колотилось. В руке — зажата ветка полыни, которую я достал из тайника. Я не помнил, как взял её. Простыня была мокрой от пота.

За окном брезжил рассвет.

И на подоконнике — я увидел это ещё до того, как подошёл, — лежал следующий подарок. Маленький узелок из серебристой нити. Как те, что висели на дереве.

Как та, что тянулась ко мне.

Я больше не